Пеплом несмелым подёрнулись угли костра

      Над озером Маныч стояла звенящая, оглушающе пронзительная тишина.       Дрожаще-хрупкое предрассветное время казалось ощутимым, осязаемым и в то же время невесомым, как лёгкая полупрозрачная паутинка. Серовато-сиреневое небо без единого облачка уже розовело на востоке, оставаясь на западе по-прежнему тёмным, чернильно-синим с россыпью звёзд. У нескончаемых, красных, словно марсианские пейзажи, берегов спокойного русского озера было так тихо и безмятежно, что не верилось ни в какие государственные раздоры, войны, ни во что вообще. Ни во что, кроме бескрайнего, бессмертного мира. — О, клюёт. — Ровным тоном констатировал Брагинский, делая подсечку. — Сейчас мы его, родимого… — Медленно тянешь, уйдёт. — Да помолчи! — Иван раздражённо махнул рукой: Людвиг отшатнулся назад, чуть не поскользнувшись на мокром песке и в очередной раз убеждаясь, что лучше уж идти в поход с Италией, чем с Россией. У Феличиано за душой пусть и дурь, но знакомая, понятная, а у этого невесть что в голове. Ведь сам сидит, разговаривает неизвестно с кем, а стоит Германии вставить слово — сразу «молчи, рыбу распугаешь». Несправедливо. — Ай, растудыть его в качель!!!       На обоих полетел целый фонтан крупных белых брызг: толстый, лоснящийся блеском огромный лещ с золотистой чешуёй активно сопротивлялся уготованной ему судьбе, явно не желая становиться обедом для нескольких стран и предпочитая вернуться в естественную среду обитания. Россия, смачно матерясь сквозь зубы, немыслимым образом зажал удочку локтем, двумя руками отцепил «диверсанта» от крючка и бросил в ведро, где уже плавало несколько карасей и одна небольшая щука. Германия предусмотрительно протянул пачку салфеток — «горка» Ивана неизвестной степени давности была вся в рыбьей слизи, а с плеча свисали водоросли. — Спасибо. — Иван коротко кивнул, приводя себя в порядок и перехватывая поудобнее нехитрый арсенал, состоящий из побитого жизнью спиннинга и красного ведёрка. — Пошли в лагерь, утро скоро. Этих товарищей я на уху оставлю, а сейчас попроще что-нибудь придумаю. — Ты каждый день сам готовишь. Может, мне помочь хотя бы раз? — Хрена с два я гостя к кастрюле подпущу. Приехали ко мне, значит, я на всех и кашеварю. Отдыхай. — Сказал Россия резко, будто ему предложили нечто совершенно непристойное. Германия замолчал, решив не заниматься бессмысленными уговорами, и уставился вдаль на уходящий к горизонту инопланетный пейзаж. Иван шёл широкими шагами, вырвавшись вперёд, и при ходьбе слегка размахивал руками, из-за чего через бортики ведра то и дело выплёскивалась вода, капельками разбрызгиваясь по потрескавшейся земле. Людвиг наклонился, чтобы сфотографировать странные растения — солончаки, как их по-русски назвал Брагинский — и поспешил за ним. Позже можно будет послать фото Феличиано и Кику, которые в этот раз оказались заняты, что весьма ощутимо обоих расстроило. Может, хоть так удастся их порадовать. — Какие у тебя дальше планы? — Завтра переедем на Маныч…на настоящий Маныч, то есть, на солёный. Рыбалка там никакая, зато другой живности без счёта, есть на что посмотреть, да и просто красиво. Не хочу всё увольнение торчать на одном месте.       «Увольнение». Прямо как в армии: да Брагинский, похоже, и считал себя солдатом, воюющим на благо всех людей мира. Странная, непонятная логика, идущая вразрез с нормальной межгосударственной политикой, вроде и не создавала совсем уж критичных проблем, но постоянно мешала, как мелкий камешек, попавший в ботинок. Разобраться бы, откуда пошло такое отношение, да только бесполезно: Людвиг пытался на первых порах искать ключик, а потом махнул рукой и перестал лезть в чужую душу. Только следил, чтобы русский не слишком разгорячённо спорил с Америкой и не пытался под шумок протащить на собрание своих новых подопечных. ЛНР и ДНР… Гордые независимые республики, ага. Чернявые мальчишки с сиреневыми, как у самого Ивана, глазищами. Германии они встречались всего-то пару раз, но впечатление оставили неизгладимое. Хорошо хоть, Россия не додумался взять их с собой в поход, провоцируя политические дебаты. Ведь только здесь, в этих редких вылазках страны могут позволить себе просто забыть про всё, поставить палатку и смотреть в бескрайнее кристальное небо, гадая, что за фигуры скрыты в пушистых клубах облаков. Ведь только здесь он может быть не тягловой лошадью Евросоюза, а просто неплохим парнем по имени Людвиг. И уж конечно, только здесь Империя Зла — просто Иван, приятный, но местами грубоватый парень в поношенной камуфляжной «горке», а главное, без привычной маньячно-лицемерной улыбки. Портить этот момент не хотелось категорически. — Момент искренности. — Сказал он вслух. Иван покосился, но ничего не сказал: видно, и так всё прекрасно понял.       Лагерь ещё спал. Из серого УАЗа почтенного возраста, который Иван представил как «буханку», не доносилось ни звука — судя по всему, Латвия крепко дрых, надёжно защищённый от внешнего мира крепкими дверьми и запотевшими стёклами. Повезло ему: с наступлением вечера здесь на удивление заметно холодает, и коротать ночь куда как лучше в машине со включенной, пусть и плохо работающей печкой, а не в тонкой продуваемой всеми сквозняками палатке. Собственно, именно поэтому Россия, обычно слишком опекающий мальчишку, отпускал его спать там одного под честное слово, что ночью тот никуда не сунется. Галантис, впрочем, не особенно и рвался, наоборот спешил закрыться в «буханке» с наступлением пугающей его темноты, а иногда сидел там и днём, не желая ни с кем общаться. Он и в поход-то пошёл не то чтобы по своей воле — насколько знал Людвиг, Иван звал с собой почти каждого из бывшего СССР, но у всех нашлись дела. Прибалты и вовсе открестились лениво, даже не стараясь придать поводу для отказа хоть каплю достоверности, только один Латвия притащился, по старой привычке не рискуя отказать «старшему товарищу». Вот и мучился теперь, глядя на остальных живым укором и периодически таки отхватывая от Ивана воспитательных пинков. Германия давно бы пресёк такое поведение русского, если б лично не увидел пару дней назад, как латыш, воровато оглядываясь, попивает из железной фляги нечто, подозрительно несущее спиртом за километр. Нет уж, пусть сами разбираются. — Morning, gentlemens, — Резко раздалось рядом. Людвиг едва не вздрогнул: Артура многие воспринимали как слегка сумасшедшего из-за его россказней о единорогах и феях, но иногда иначе как телепортацией его появление было просто не объяснить. Кругом до горизонта ровнёхонько, даже высокой травы нет, а он вылез словно бы из-под земли! И выглядит странно, будто на этой самой земле от души повалялся. Его, кстати, в поход вообще никто не звал — Англия подошёл к Брагинскому сам и буквально потребовал себе место в группе, а тот и рад согласиться. Мол, больше народу — веселее. Только вот Артур ещё больше Латвии сторонился временных товарищей, в основном пропадая неизвестно где, в том числе ночами. Спрашивать его о чём-либо было очевидно бессмысленно, так что чем бы англичанин не занимался, никто ему в этом не мешал. — Куда ходили? — Рыбу ловили. — Ответил Иван, пристально разглядывая Артура. Тот, казалось, был недоволен, что попался на глаза: впрочем, это вполне возможно. Обычно все видели, как он уходит и как уже днём недовольный и сонный шатается туда-сюда мимо палаток, а вот именно как возвращается — в первый раз. — Ты чего такой грязный? — Не твоё дело, Брагинский. — Процедил Артур и, резко развернувшись, ушёл к себе. Иван почесал затылок. — Завтра прослежу, где он шляется. Удумал тоже, бродить бесконтрольно по чужой земле. Ещё натворит тут что-нибудь, а разбираться потом мне. — Да ну, что он тебе натворит? — Засомневался Людвиг. — Здесь же не город, чтоб разведку проводить. Людей вокруг нет, наверное, километров на десять. Мне другое интересно: куда бы он ни ходил, разве это повод так изваляться? — Вот и дело-то. Странно, — Иван задумался, махнул рукой и понёс ведро с рыбой к раскладному столу, на котором стояла посуда и прочие нужные вещи, сейчас накрытые брезентом. Затем поставил спиннинг в палатку и вернулся с бутылкой воды и мылом. — Ладно, шут с ним, с Англией. Полей мне на руки, завтрак надо варганить.       Германия полил, завинтил крышку, забрал мыльницу и отправился к сложенным рюкзакам, чтобы всё убрать. Когда он вернулся, Брагинский — когда только успел? — шустро убирал брезент, повесив куртку на спинку походного стула и подвязав волосы косынкой. Выглядело…эпично. Людвиг даже осторожно сфотографировал этакую картину: Италия и Япония могут пропустить что угодно в этой вылазке, но только не здоровенного мужика Россию в платочке с ромашками. Розовыми ромашками. И футболке «Крым наш», куда ж без неё. Надо следить, чтобы Иван как-нибудь не притащился в ней на заседание — от него всего можно ожидать. — Гречку поедите с сахаром. На обед к ухе картошку пожарю. — Ответил Иван на немой вопрос, высыпая в котелок коричневую крупу. Людвиг поморщился: ни в его доме, ни в домах большинства других европейских воплощений гречку терпеть не могли и считали либо кормом для животных, либо просто горькой невкусной крупой. Как Гилберт умудрялся есть её вёдрами, он решительно не понимал, но к необходимости употребить её самолично, да ещё и засахаренную, отнёсся с истинно немецким стоицизмом. В конце концов, он в походе, а не в пятизвёздочном отеле. — Иди, не стой живым укором. Я как приготовлю, всех позову.       Брагинский обещание сдержал и через полчаса зычным «Я что, вашу мать, каждого отдельно приглашать должен?!» созвал лагерь к столу. Точнее, к костру, вокруг которого и сидели, кто на стуле, а кто на сидушке, резинкой примотанной к поясу. «Кем-то» оказались Гилберт и Иван, но если у Гилберта это немыслимое для привыкшего к комфортному отдыху Людвига извращение было хотя бы покупным, то у Брагинского обнаружилось нечто, состряпанное явно по известной среди россиян формуле, включающей небезызвестные биологические отходы и пучок веток. Зачем, почему — любые вопросы не имело смысла даже пытаться задавать, ответа всё равно не получишь. Галантис смотрел на всё происходящее с видом побитой собачонки, хотя только что проснулся, и обидеть его никто ещё банально не успел. — Чё кислый такой, шпротина? — Вопрошал Гилберт у латыша раз за разом, никак не желая оставить его в покое. В конце концов тот, не выдержав, по-русски послал его куда подальше, за что тут же получил от Ивана по лохматой голове. Пруссия, он же ГДР, он же Гилберт Байльшмидт, глумливо захохотал над наказанным противником. — А ты чего ржёшь? Сам не лучше, — Россия настроился на воспитательную волну. Выглядело это поистине страшно. — Докопался до ребёнка. — Я не ребёнок, я просто так выгляжу! — Не мешай, когда взрослые говорят! — Рявкнул Иван, порядком разозлившись. Мало того, что его гречку ели примерно с тем же презрением, которое ожидало бы в равной степени каких-нибудь червяков, так ещё и маленький прибалт мёртвым грузом висел на шее. — Ну правда, Райвис, ты достал. Не хотел ехать, так и отмазался бы, как твои друзья. — Я боялся, что вы тогда меня заругаете! — А тут он тебя прямо любовью и заботой окружил, — Снова влез Гилберт. — Хотя, в его-то стрёмном понимании… — Вот ты бы помолчал! Пожрал у меня в прошлый раз все соленья, я тебе ещё этого не забыл. Они же для делегаций хранились. — Подписывать надо было! Или убирать. Я когда голодный, что вижу, то и подметаю. — Так они в третьем ряду на нижней полке в погребе стояли! — Ну, началось… — Тихо выдохнул Людвиг. Собачиться с Россией его брат мог долго, тщательно и со вкусом. — So stupid… — Фыркнул Англия, вставая со своего места. — Всё, я пошёл. — Куда ещё ты пошёл? Ну-ка стоять! — Иван схватил его за руку и развернул к себе. — Или ты объясняешь, где ты каждую ночь шастаешь, или я тебя не отпускаю. — А если не объясню, — Зло усмехнулся Артур. — Что ты сделаешь? Сломаешь мне запястье или, может, прикопаешь прямо здесь? А потом твой…ммм…Loverov — так? — будет рассказывать, что я умер от стыда за своё существование. Прекрасно, Империя Зла, прекрасно и похоже на тебя!       Разговоры резко оборвались, сменившись мгновенно упавшей откуда-то с неба гнетущей тишиной. Нет, во всём только что сказанном не было ровным счётом ничего удивительного — более того, почти каждый из присутствующих, да и другие страны высказывали Ивану нечто подобное постоянно. В конференц-зале, в интервью, в личных беседах… Вот только не здесь, где царил негласный, но всем известный закон: «Мы в походе, политика дома». Артур, яростно выдернувший руку из хватки русского и теперь бодро шагающий куда-то вдаль, только что этот закон нарушил, чем поставил под сомнение всё, весь смысл редких поездок, которыми многие так дорожили.       А Иван равнодушно дёрнул плечом, вывалил недоеденную гречку в яму, молча помыл тарелку, ложку. И ушёл.       Артур заявился назад только к ужину, подозрительно довольный и снова пыльный по самые уши. Брагинский вернулся и того позже, по самой глухой темноте, когда Людвиг уже всерьёз собирался идти его искать. Да, страна, да, на родной земле, и всё же мало ли, что может случиться? Но нет, Россия выглядел как всегда, вертел между пальцев какой-то цветок и даже, кажется, напевал: правда, у самого лагеря замолчал и поздоровался со всеми коротким кивком, а затем полез в УАЗ включать печку. — Райвис, спать. Время позднее. Людвиг, как тут? — Нормально, — Германия пожал плечами. — Латвия в основном у костра сидел, я ему зефир дал. Феличиано, похоже, как-то мне подсунул, а я, когда собирался, не увидел. Отдал ребёнку, пусть жарит. — Это хорошо, — Иван снова кивнул. Германии показалось, что что-то тут не так: русский крутил головой, будто выискивая кого-то на огромной пустоши. — А где Англия? Он пришёл назад? — Да, приходил, ещё давно, довольный такой, аж светился весь, только ноги по колено мокрые. Но уже куда-то пропал. Снова. — Вот же ж… — Иван переменился в лице, выругался, накинул куртку и быстро пошагал куда-то вдоль воды. Людвиг на всякий случай догнал его. — Что случилось? — Пока, надеюсь, ничего. Но может случиться, — Брагинский говорил почти на бегу. — Я понял, что он ищет, зачем он сюда поехал. Надо его найти, и срочно! — Я с тобой. — Людвиг не стал даже спрашивать, говорил сразу уверенно, но Иван взглянул на него так, что стало ясно: его слово, слово хозяина этих мест, закон, и возражать бессмысленно. — Нет, ты там не поможешь. Не поверишь даже. — Да в чём дело-то? — Потом объясню, — Брагинский сильно вырвался вперёд и, прежде чем броситься бегом, отдал последний приказ: — Чаю сделай и одеяло найди, понял? — Не-а. — Честно ответил Людвиг. Впрочем, ответил пустоте: фигура русского виднелась далеко вдали. Не поможешь, не поверишь…что это всё значит? Но Иван не выглядел сумасшедшим и, казалось, точно знал, что делает. Выходит, лучше и правда поступить, как было велено. Ну, он ему на ближайшем саммите припомнит такое над собой командование.       Темнота сегодня спустилась особенная, будто более густая и маслянистая, чем обычно. Или Ивану просто так казалось: в конце концов, он и правда был сейчас очень взволнован. Артур рисковал серьёзно влипнуть. Чуди он на своей земле — Россия и слова бы не сказал, пусть чем хочет, тем и занимается, но сейчас Англия был гостем, а за сохранность гостя отвечает хозяин. Именно поэтому Иван в темпе вальса перемещался вдоль берега, высматривая горе-исследователя. Дёрнул же чёрт согласиться привезти его сюда! Он не переставал ругаться на себя за опрометчивое решение, пока не обнаружил наконец «пропажу», стоящего на выступающем из воды камне в паре метров от берега. Даже отсюда было видно, что штаны Артура подвёрнуты, на песке стоит нечто тёмное, вероятно, ботинки, а сам англичанин растерянно вертится и сжимает в руке что-то вроде короткой тонкой палки. И ещё — то, до чего Иван уже догадался, но так надеялся ошибиться — вокруг этого самого камня отчётливо виднелись в свете вышедшей из-за облака луны выступающие из вод Маныча человеческие фигуры. Одна из них подняла руки, потянулась вверх. — Англия!       Это была роковая ошибка. Только что, похоже, сконцентрировавшийся для атаки Кёркленд обернулся на крик, и взрыв разрезал озеро далеко в стороне, оставляя девиц нетронутыми, чем они воспользовались мгновенно, по-солдатски точно. Одна из них схватила британца за ногу и дёрнула вниз — тот не успел ни заорать, ни дать отпор, ударяясь головой об камень. Иван, на ходу сбрасывая куртку, дал разбег и сиганул с небольшого обрыва, с головой уходя в холодную тёмную воду. Закрутило, отбросило в сторону — где берег, где Англия, как найти? Вынырнуть, хлебнуть воздуха — ага, «постамент» слева, берег сзади — и снова туда, вниз, искать и спасать.       Артур вырывался, как мог, но русалки были сильнее, и их было много. Они держали его крепко, по рукам и ногам, не давая дёргаться, а он всё тянулся, будто видел на скользком чёрном дне что-то, чего никак не мог разглядеть Иван. Тянулся так, что стало ясно: что бы это ни было, Англия не позволит спасти себе жизнь, пока не получит свою ценность обратно, а значит, надо добыть, надо отдать. Россия попытался проследить за его взглядом, нырнул поглубже, ощупью пошарил и натолкнулся на нечто странное, неразличимое без нормального света, но деревянное, резное, почти тёплое на ощупь. Сунул под нос, давая разглядеть — Артур закивал, как сумасшедший, но затем запрокинул голову, сжимая зубы и дёргаясь совсем уж отчаянно. Не дожидаясь, пока у англичанина окончательно закончится воздух, Иван шустро подплыл, схватил одну из русалок за волосы, заставляя обернуться, и уставился прямо ей в глаза. Та отшатнулась: узнала, сволочь, свою страну, и отплыла в страхе, понимая, с кем связалась. Россия схватил Артура за руку, дёрнул на себя, вырывая из хватки опешивших «подводниц», и рванул к поверхности.       «Отмокали» они, вопреки законам физики, уже на берегу. Горе-утопленник чередовал шумное откашливание с отборным английским матом, а Россия искал куртку, брошенную…вот и пойми теперь, где. Завтра весь день придётся от земли отмывать. Или уже сегодня? Сколько вообще времени? Ладно, это потом. Наконец найдя «горку», он вытряхнул её и вернулся обратно на песок, к Артуру. Того заметно колотило: вероятно, не только от ночного холода, но Иван решил тактично промолчать, дабы не смущать лишний раз и без того получившего по шапке гостя. Кёркленд за свою деланную гордость всех вокруг удавит, да и сам удавится. — Живой, Чапаев? — Да пошёл ты… — Англия оглушительно чихнул и отвернулся, подчёркнуто не глядя на Россию. Иван не обиделся: информация о том, что в арсенале Артура слова «спасибо» в принципе не существовало, давно являлась общественным достоянием. Нормально общаться этот товарищ способен, очевидно, только со своими феями. — Достал палочку? — Деревяшку твою? Достал, куда она денется, — Россия покрутил в руках ту самую таинственную находку со дна. Вот что это, оказывается, такое: волшебная палочка. Тогда неудивительно, что Англии так она нужна. Даже сейчас вон, зуб на зуб не попадает, а глаза прямо загорелись. — Ну-ка погоди, потом заберёшь свою ветку. Снимай давай кофту, а не то простудишься ещё. Возись потом с тобой, сопливым. — Так и не возись, я не просил! — Огрызнулся Артур, но мокрую одежду действительно снял, а брошенную Иваном куртку торопливо набросил на плечи и укутался в неё по самые уши. Даже про палочку ненадолго забыл. — Ты зачем вообще к русалкам полез? Если б я не понял, чего ты здесь рыщешь, лежал бы сейчас, как коряга, на дне. Ни помереть нормально, ни выбраться. Кто, ты думал, тебя здесь найдёт? — Да откуда ж я знал, что они такие чокнутые! — Англия зло сплюнул и наконец забрал своё сокровище, бережно вытирая платком. Тот тоже насквозь промок, естественно, так что этот жест был скорее символическим. — Я с русалками с детства нормально общался, но с морскими, речных не встречал никогда, приехал вот посмотреть, поболтать с девочками. А они налетели на меня, английского не понимают, ни черта им не объяснить. — Так потому что это опреснённое водохранилище, — Пояснил Иван, попутно махнув рукой, мол, выдвигаемся. Артур пошёл обуваться, честно стараясь не выдавать своего интереса к словам России. — Они сначала в солёной воде жили, а тут оп, и всё изменилось. Вот у них кукушка и полетела. — What? — С ума они, говорю, сошли. Ты бы хоть сказал нормально, чего тебе надо, естествоиспытатель хренов! Я б с тобой пошёл, вместе что-нибудь придумали. А то тоже выдумал, в одиночку к этим психичкам. Немудрено, что чуть не прибили. Эй, это что ты мне суёшь? — За спасение. На. — Даже в темноте было ясно, что Англия протягивает деньги. Сухие: очевидно, перед тем, как пойти сюда, он додумался положить бумажник в герметичный пакет, побоявшись оставлять в палатке или свалиться с ним в воду. Иван с отвращением поморщился. — Убери. Я и так о тебе невысокого мнения, не усугубляй ситуацию. Подбирай свои тряпки и пошли спать, время позднее. — Извини. — Что? — Ивану показалось, что он ослышался. Нет, у людей, иногда бывают галлюцинации ночью на природе, но чтобы у страны… — Извини, — Повторил Кёркленд, цедя сквозь зубы каждую букву. — Я не должен был предъявлять тебе…претензии. Не здесь. Всё, ты доволен?       А затем умотал вперёд, хлюпая промокшими штанами и с руганью спотыкаясь через каждый шаг. Иван только усмехнулся — Европа, чтоб её — и, чувствуя, как что-то в груди аккуратно встаёт на место, поспешил следом. Надо завтра встать пораньше, расстараться с завтраком, обед-то он вместе с ужином наглейше прохлопал. Нехорошо получилось. Неудобно перед гостями.