Но это будет потом...

Шуга проорал, сбросив скорость до минимума, поравнявшись с ним: — За мной, мелкий! Из-за угла, визжа сиренами, показались патрульные. Чонгук махнул на прощанье толпе и, захлопнув визор, помчался вслед ревущему «сузуки», скрывшемуся за поворотом. Патрульные автомобили пронеслись следом за байкерами, превратив своим появлением толпу в огромный муравейник. Зрители разбегались и разъезжались в разные стороны, несмотря на то, что полицейские даже не притормозили на площадке, а продолжили преследовать нарушителей порядка. Однако одного их появления хватило, чтобы вызвать взрыв адреналина и заставить наблюдателей хоть отдаленно почувствовать себя на месте участников нелегального заезда. Юнги мчался вперед, изредка поглядывая в зеркало, проверяя, что Чонгук все еще следует за ним. Темноту запутанного лабиринта сеульских переулков освещали мигалки патрульных, двигавшихся на определенном расстоянии от мотоциклистов, но не позволяющих им оторваться. Шуга как раз подъезжал к перекрестку, когда ему наперерез выскочила еще одна полицейская машина. Исключительно благодаря своей мгновенной реакции парень резко затормозил, успев развернуть байк, и, прибавив газу, поехал по проулку, из которого показался автомобиль. Чонгук сориентировался мгновенно, тем более что времени на это у него было больше, чем у Юнги. Шуга махнул рукой, указывая на арку слева, ведущую во двор, и, выполнив идеальный маневр, проскочил под ней. Чонгук проехал следом, хотя и не так идеально — заднее колесо «хонды» немного занесло вправо, однако он успел выставить ногу и удержать баланс. Проскочив несколько сквозных дворов, парни выехали на широкую улицу и двинулись к северному выезду из города. Чонгук даже успокоился и расслабился, однако Шуга все еще ожидал полицейских, понимая, что они не сдадутся просто так. Стоило только ему подумать об этом, как позади раздались стремительно приближающиеся звуки сирены и мелькнули сине-красные мигалки. — Твою мать, — зло выкрикнул Юнги, оглядываясь по сторонам. Он довольно неплохо знал этот район города, как и то, что спрятаться здесь практически негде. Не растворишься в полусонных дворах среди припаркованных на ночь автомобилей, не затеряешься на пустынных стоянках перед супермаркетами, не притворишься постаментом на нешироких пешеходных тротуарах. А значит, выход один — поскорее покинуть этот спальный район и умчаться как можно дальше отсюда. Выставив правую руку в сторону, Юнги сделал несколько круговых движений предплечьем, означавших, чтобы Чонгук прибавил газу и побыстрей тащил свою задницу за ним. По мере следования к выезду из города полицейские то пропадали, то вновь выныривали из-за углов, но патрульные растерянно крутили головами, вновь теряя из виду словно растворившуюся в темноте парочку на байках. После очередного такого выкрутаса Чонгуку надоело мотание по задворкам Сеула. Он поравнялся с Шугой и крикнул, подняв визор: — Едем ко мне! — Бесенок даже не посмотрел на реакцию своего парня и тем более не стал дожидаться его согласия. На ближайшем перекрестке свернул вправо и направил байк вверх по улице, ведущей в богатый район. Еще несколько раз полицейские падали им на хвост, но байкеры успешно сбрасывали их, уходя от преследования по переулкам, где машинам было не пробраться. В итоге уже на середине пути к дому Чонгука парни позволили себе скинуть скорость с запредельной до комфортной и уже в спокойном темпе добрались до особняка семьи Чон. Еще за несколько метров до ворот Чонгук открыл их с брелока, а едва мотоциклы вкатились на территорию, снова закрыл. Таким же образом Гук поступил с гаражными роллетами. Въехал внутрь и заглушил двигатель, припарковав байк рядом с отцовским «роллс-ройсом». Неторопливо слез с мотоцикла, стянув шлем, повесил его на ручку и направился к Шуге, который остановился чуть поодаль. — Ты видел, как я их всех обошел?! — сверкая глазищами, возбужденно воскликнул Чонгук, однако злобно настроенный Шуга испортил ему настроение. Подлетев к пацану, Юнги занес руку и без предупреждения врезал кулаком в скулу, на которой тут же расплылось яркое пятно. — Ты, сука мелкая! — Еще один удар пришелся в живот, отчего Чонгук согнулся пополам. — Ты, блять, убиться мог! — Пальцы вцепились в футболку на груди и встряхнули парнишку, после чего последовал очередной оглушительный удар — на этот раз в челюсть. — Ты, блять, вообще не ценишь свою гребаную жизнь? Какого хера ты полез в то месиво? Нахуя связался с долбодятлом на «дукати»? — Еще несколько ударов заставили Чонгука свалиться на спину, широко раскрытым ртом хватая воздух. — Ты просто каким-то распрекрасным чудом выжил там! И что? Вместо того чтобы поскорее свалить, поперся к ебаному финишу, как будто это самое важное для тебя! Завершив тираду, Юнги замер, выпрямился и поглядел на плоды своих трудов сверху вниз. Чонгук валялся на полу гаража посреди роскошных автомобилей и плевался кровью. Она стекала струйками из разбитого носа и рассеченной губы, крупные капли скользили вниз по подбородку, на шею, впитываясь в ткань черной футболки. Юнги встряхнул рукой и потер ушибленное запястье. Поморщился при виде содранной кожи на костяшках. Снова посмотрел на Чонгука и опустился рядом с ним, усевшись на бетонный пол. — Это все, что ты можешь сказать? — просипел Чон. — А чего еще ты ожидал? — фыркнул Юнги, наблюдая, как Гук сплюнул слюну, перемешанную с кровью, и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну, например: «Поздравляю, мелкий, ты круто надрал им всем задницы». — Я сейчас тебе круто надеру задницу, — пригрозил Юнги, схватив мелкого за шкирку, как нашкодившего котенка, и притянул к себе. — Ты, блять, даже представить не можешь, что я почувствовал там, глядя, как эта тварь пытается подсечь тебя, — прошипел он в лицо Гуку, обжигая своим горячим дыханием. — В отличие от тебя, я видел, что происходит с байкерами, когда они падают на такой скорости. Я видел, как голова отлетает от туловища вместе с этим гребаным шлемом, который ни хера не спасает. Я видел, как люди превращаются в фарш из мяса и костей. Я видел, как… — Да пошел ты со своими страшилками, — грубо прервал его Чонгук, отталкивая от себя и поднимаясь на ноги. — Ты у нас кто, проповедник? Давно сам участвовал в таких же гонках? Или напомнить, как мы с тобой познакомились? — он инстинктивно отступил назад, когда Шуга поднялся и направился к нему, но не умолк: — Ты же сам меня чуть с трассы не скинул! Да и легенды о тебе ходят такие, что куда там сегодняшнему безобидному заезду. — Мне терять нечего, я старый пидор с искалеченным внутренним миром. А ты… — Юнги замолчал, всматриваясь в блестящие яростью глаза. — Ты только жить начинаешь. — Еще шаг, и Чонгук отчетливо почувствовал жар его тела даже сквозь ткань одежды. — Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, — хриплый шепот наполнил тишину вокруг парней. Ладонь Шуги легла на шею Гука, а лицо его настолько приблизилось, что расплывалось, покинув зону фокусировки. — Я, блять, так испугался, — выдохнул Юнги и прижался к губам Чонгука своими, слизывая кровь. Оторвался, чтобы заглянуть в сверкающие глаза. — Пообещай никогда больше не участвовать в таком рубилове. Шуга снова прильнул к губам Чона, однако не прошло и нескольких секунд, как сильные руки толкнули так, что он с трудом удержался на ногах. — Даже не думай приказывать мне, — прошипел сквозь зубы Гук, стирая тыльной стороной ладони горящий след от поцелуя. — Заведи себе щенка, ему и приказывай. — Ты серьезно сейчас? — опешил Юнги, удивленно вытаращив на Чонгука глаза. — Более чем, — фыркнул Гук. — Я тебе не ручная собачонка. Захотел — оттрахал, не захотел — отпихнул в сторону, чтобы под ногами не мешался. Пришло в голову запретить делать, что мне нравится, — запретил. Решил мной перед дружками похвастаться — иди, Гук-и, вырви победу зубами, а я тут с краю постою, понаблюдаю. — Чонгук шумно втянул носом воздух, прежде чем выпалить: — Да пошел ты со своими запретами и нравоучениями. Мне папаши хватает! — Ты что, блять, несешь? — возмутился вдруг обретший дар речи Юнги, наступая на младшего. — Вали на хер из моего дома, — проскрипел Чонгук, указывая на зияющую темнотой дыру, являющуюся входом в гараж, — он так и не опустил роллеты. Шуга шумно сглотнул подкатившую горечь. Слова из прошлого пронзили его тело насквозь там, где всего несколько месяцев назад снова забилось сердце — чуть слышно, робко, с опаской оглядываясь по сторонам, оно ускорялось с каждой минутой, с каждым днем, проведенным с Чонгуком. И вот теперь этот человек своей мажорской избалованной рукой сгреб сердце Юнги и сдавил, пока оно не треснуло, издавая жалобный скулеж. Пока не превратилось в месиво, способное лишь совершать последние судорожные выдохи. Ничего не ответив, Юнги прыгнул на байк и выехал из гаража. Чонгук смотрел вслед удаляющемуся стоп-сигналу. Вот он замер на несколько секунд — Шуга слез с байка, ввел код, чтобы открыть ворота, и выехал за пределы особняка, растворяясь в ночи. Долго еще Чонгук смотрел во мглу в надежде услышать приближающийся рокот двигателя, увидеть яркий луч от фары, но все напрасно. Юнги уехал. И судя по взгляду, растерянному, опустошенному, безразличному, уехал навсегда. Осознание этого факта навалилось на Гука неподъемным грузом, раздавило в считанные минуты. Чон готов был сорваться и поехать в гараж, в квартиру Юнги, да хоть на край света, только бы снова заглянуть в его глаза, услышать хриплый голос, почувствовать прохладу вечно ледяных пальцев на своей коже. Однако тело отказывалось слушаться его, словно окаменело, вросло прочно в бетонный пол. Потом Чонгук поймет, что это чувство, впервые испытанное им, называется гордостью. Позже Гук осознает, что от него пользы — ноль, зато неприятностей — вагон и маленькая тележка. Но это будет потом, а пока что Чонгук поднялся к себе в комнату и надрался до рвоты и возбуждающей ночи в обнимку с унитазом. Юнги летел по шоссе на такой скорости, что уже не способна удержать тебя на земле. Ты преодолеваешь притяжение и паришь над остывшим асфальтом. Ощущаешь, что за спиной вдруг выросли огромные крылья, которые еще немного и вознесут тебя туда, в черную высь, к сверкающим звездам. Вот только если раньше это ощущение полета приносило радость и восторг, то сейчас давило, прижимая к поверхности, от которой хотелось оторваться. «Вали на хер из моего дома, шлюха», — как на гребаном повторе звучало в его голове. И с каждым разом дыра, образовавшаяся в груди, становилась все больше. Прошлое, от которого Юнги так долго бежал, настигло его в тот самый момент, когда он вновь научился дышать полной грудью и улыбаться. Восемь лет назад — Эй, есть кто живой? — послышался незнакомый голос, заставивший Юнги выползти из-под старенькой «хонды», с которой он возился уже третий день. — Я слышал, ты неплохо в тачках разбираешься. Не посмотришь? Юнги посмотрел. Только не столько тачку, сколько на ее хозяина. Красивый до боли в глазах Джексон Ван с первого взгляда приковал к себе внимание шестнадцатилетнего мальчишки, выросшего в трущобах Тэгу и не видевшего ничего круче раздолбанных двадцатилетних тачек и вечно пьяных пацанов из соседнего двора, норовивших выловить Юна и просто так, ради прикола, дать ему в морду. А все потому, что Юнги слабый и не может дать отпор. И плевать, что он младше их, ниже на голову, да и просто мелкий. Зато Джексон явно не из таких. Как и его крутая тачка. Юнги пялился то на красный «феррари», блестевший на ярком солнце, казавшийся инородным телом на небольшом клочке потрескавшегося асфальта перед старым гаражом, в котором Юн проводил большую часть времени, то на Джексона, такого же ослепительно красивого. Парнишка был настолько шокирован знакомством, что даже не поинтересовался, откуда о нем стало известно. Да и почему Джексон не отогнал свою малышку в официальный автосервис, а вместо этого позволил залезть ей под капот грязным, перепачканным в мазуте и масле рукам Юнги. Чуть позже Юн обязательно озадачится этим вопросом, поинтересуется, получит ответ и удовлетворится. Но это будет потом. А в эту минуту Юнги просто наслаждался. Наслаждался мягким урчанием двигателя и запахом спаленного бензина. Наслаждался низким, казавшимся бархатным, голосом Джексона и тушевался под внимательным взглядом темно-карих глаз, отливавших на солнце золотом. — Видел тебя вчера на гонках, — Джексон, наконец, выдал истинную причину своего внезапного визита сюда, на окраину города. — Круто ты обошел Чханёля. — Ничего особенного, — смущенно опустив голову, пробормотал парнишка. Для него гонки — это всего лишь способ подзаработать. Спасибо соседу, который просто подарил ему старенькую «ямаху», когда уезжал в Сеул. Ту самую «ямаху», которую Мин Юнги знал как свои пять пальцев. Которую перебрал по винтику, отполировал поцарапанные хромированные детали и подкрасил потертый местами пластик. Ту самую «ямаху», на которой пятнадцатилетний Мин Юнги впервые принял участие в нелегальных гонках. Ту самую «ямаху», на которой он впервые эти гонки выиграл и заработал сто тысяч вон меньше чем за десять минут. Юнги понравилось, и раз в неделю он обязательно принимал участие в заездах. Учился на собственных ошибках и совершенствовался. Колесил по ночному Тэгу, по его пустым улицам, изучая повороты и закоулки, тренируясь и улучшая навыки, благодаря которым проигрывал все реже, выигрывал все чаще, пока за год не превратился в маленькую местную легенду гоночной тусовки. Все знали Мин Юнги, которому до получения прав еще расти и расти, но при этом мальчишка успел ободрать всю местную элиту. Каждый более или менее уважающий себя байкер мечтал обойти Мин Юнги хоть раз. Удавалось это немногим, а в последние полгода и вовсе ни у кого не получилось. Каким бы крутым ни был байк, Юнги неизменно приходил к финишу первым. При этом боролся честно, выигрывал исключительно благодаря своему таланту механика и байкера. Он довел состояние «ямахи» до совершенства, его старушка летала быстрее навороченных малышек местных мажоров. Но больше всего впечатляло умение самого Мин Юнги управлять мотоциклом Даже не управлять — сливаться с ним в единое целое, становиться продолжением байка, пропускать его через себя. Даже сердце его билось в одном ритме с работающим двигателем мотоцикла. Но при всем своем таланте Юн был довольно осмотрителен и осторожен. Никогда не лез на рожон, если заведомо знал, что проиграет. Ведь на свете чудеса если и происходят, то точно не с такими, как он. Парнишка уяснил это давно, еще в детстве, когда мама заболела. Он все надеялся, что произойдет чудо, и она выздоровеет. На ее щеках снова заиграет румянец, и мама вновь будет водить маленького сына в парк аттракционов по выходным, по вечерам читать сказки, а по утрам будить ласковым голосом и встречать своего единственного ребенка теплой улыбкой. Но чуда не произошло. Женщина сгорела от рака в считанные месяцы на глазах семилетнего Юнги, который даже осознать не успел, что произошло, как оказался на кладбище в окружении малочисленных родственников, пришедших почтить память доброй и жизнерадостной Мин Ли Су. Потом Юнги ждал, что произойдет чудо, и отец бросит пить, но все становилось только хуже. Мужчина не справился с потерей любимой жены и провалился в бездну собственного горя, не подумав о том, что сын, потерявший мать, отчаянно нуждался в нем. Нет, Мин Джисон все глубже увязал в беспробудном алкогольном опьянении, превратив небольшую, но уютную квартирку в притон для таких же пьяниц, как и он сам. Юнги было двенадцать, когда он перестал надеяться на лучшее и смирился, приняв жестокую реальность как данность. И постепенно перестал верить в чудеса. Они остались там, на пожелтевших страницах книжек, которые читала когда-то мама. И вдруг эта вера в чудеса вернулась, когда Юнги уже не ждал ничего хорошего от своего существования. Когда он просто плыл по течению. Работал в гараже дядюшки Минхо, перебирал старые тачки, вдыхал в них новую жизнь, чем несказанно радовал хозяев, таких же старых, как и сами машины. А те, в свою очередь, благодарили способного мальчика, чем могли. Кто подсунет пару измятых купюр, кто принесет продукты, кто просто покормит вечно голодного подростка. Да и сам дядюшка Минхо относился к Мин Юнги как к родному сыну, которого потерял когда-то давно. Потерял по собственной глупости и беспечности. Совершил такую же ошибку, как и отец Юнги — слишком сильно увяз в дурной привычке, оставшись без работы. Вместо того чтобы бороться, искать другую работу, мужчина поддался унынию и начал пить. Жена не выдержала и в один прекрасный день собрала вещи, взяла пятилетнего сына и уехала в Ульсан, где ей предложили работу. С тех пор Минхо не видел ни ее, ни ребенка. Он пытался искать, но безрезультатно. Одно хорошо — пить мужчина бросил сразу. Нашел работу, привел в порядок квартиру и принялся ждать возвращения любимой жены. Он так и не узнал, что его родные не добрались до Ульсана. Их останки нашли неподалеку от дороги в двадцати километрах от города, но опознать не смогли, а потому захоронили как неизвестных. А дядюшка Минхо так и будет до конца своих дней ждать сына, который никогда не придет. Джексон стал вторым человеком в жизни Юнги, кому было не все равно. По крайней мере, парнишка так думал два месяца, минувшие со дня их знакомства. Всего за две недели Юн влюбился в Джексона без памяти. Да и было с чего влюбиться. Джексон заботился о Юнги, почти все свободное время проводил с ним. Покупал одежду, несмотря на протесты мальчишки, неизменно находился в толпе во время участия Юна в гонках. Дал ключи от своей шикарной квартиры в центре города, которую подарили ему на совершеннолетие родители. Джексон тоже любил Мин Юнги. Просто любовь эта оказалась немного иной природы. Так относятся к дорогим вещам. Ими любуются, ими наслаждаются, ими восхищаются. Именно такой вещью и стал для Джексона Юнги. Им можно было похвастаться перед друзьями, которые с завистью поглядывали на парнишку — красивого, любящего, но главное — талантливого гонщика. — Как тебе? — поинтересовался Джексон, подведя Юнги к новенькому «кавасаки», припаркованному рядом с красным «феррари». Юн тогда слова вымолвить не смог. Не моргая смотрел на блестящий отполированный пластик, водил кончиками пальцев по кожаному сиденью, наслаждался прикосновениями к прохладному металлу руля, вдыхал запах новой резины. — Хочешь проехаться? — предложил Джексон, протягивая парнишке ключи. Как мог Юнги отказаться? У него не осталось ни единого шанса. Новенький байк манил оседлать, прижаться грудью к фальшбаку, ощутить под собой мощь, укротить зверя и подчинить себе. Даже спустя много лет Юнги будет помнить тот день, когда впервые почувствовал настоящую скорость. Осознал, что это такое — лететь в темноте, теряя сцепку с землей. Когда в ушах шумит ветер, а перед глазами все сливается от оглушающей скорости. — Завтра будет очень интересный заезд, — сообщил Джексон как бы между прочим. — Не хочешь поучаствовать? Отказаться Юнги не смог. Не посмел. Джексон верил в него, ожидал победы, жаждал разделить восторг триумфа. И Юн согласился. Позже он узнает, что изначально его знакомство с Джексоном было неслучайным. Все это оказалось большой, хорошо продуманной, спланированной игрой ради одного заезда. У богатых свои причуды. Особенно у тех, кто родился с серебряной ложкой во рту и все получал по щелчку пальцев. Так и мажоры считали себя вправе спорить на людей, делать ставки и играть в свои собственные игры, делая обычных земных разменными монетами в них. Такой монетой не посчастливилось стать Мин Юнги. Он согласился участвовать в гонке, не догадываясь, что на кону стоял сам Юнги. Неважно, выиграл бы он или проиграл — исход был бы один. Доверчивого мальчишку раздавили бы те, кто считал себя вправе топтать тех, кто не имел права на жизнь только потому, что им не посчастливилось родиться в богатой семье. Победитель опередил Юнги всего на полкорпуса. Было обидно и досадно, было стыдно смотреть в глаза Джексону, который разочарованно вздохнул, подойдя к растерянному парнишке, и проговорил в ответ на его извинения: — Поехали домой. Юнги доверчиво ехал следом за «феррари», парковался рядом с роскошным автомобилем на подземной стоянке роскошного жилого комплекса, где располагалась квартира Джексона. Та самая квартира, ключ от которой прожигал карман джинсов. Та самая квартира, где Юн стонал от наслаждения в объятиях любимого. Та самая квартира, где Юнги осознал, что чудес не существует, как бы сильно не хотелось поверить в них. — Прости, малыш, это просто игра, ничего личного, — проговорил Джексон, грустно улыбаясь. Ему жаль было расставаться с любимой вещью, той, которой он восхищался. Но другого выхода не оставалось. Два месяца назад он заключил пари и проиграл его. Юнги не удалось прийти первым даже на новом, мощном байке. А жаль, все могло бы сложиться по-другому. Юнги слишком поздно понял, что значили слова Джексона. Доверчиво пил все, что наливал ему парень, твердивший, что так нужно, так станет легче, так не будет настолько больно. Сквозь пьяный туман Юнги даже не сразу заметил, что они с Джексоном больше не одни. Не сразу осознал, что руки, которые гладят и ласкают его, принадлежат не тому, в кого он влюблен. Да и вообще не принадлежат одному человеку. Это позже он узнает, что их было четверо. Все из богатых семей, охочие до развлечений, будоражащих извращенное воображение, взрывающих новыми эмоциями утомленные размеренными скучными буднями умы. Неделю Юнги держали в той квартире. Поили алкоголем, чтобы тело становилось податливым, а мозг в плотной алкогольной завесе не понимал всего ужаса происходящего. Поили и трахали. По очереди и все вместе. Нет, Юнги не причиняли боли. Можно даже сказать, что с ним обращались нежно и ласково. На теле парнишки не осталось после этого марафона ни единого синяка, ни единой ссадины. Вот только душа его была изодрана в клочья и брошена на растерзание стервятникам. Сердце его вырвали из груди и безжалостно раздавили, растоптали. А его самого, Мин Юнги, спустя несколько дней выставили за порог со словами: «Вали на хер из моего дома, шлюха. Байк можешь оставить себе». Да, Джексон расщедрился, подарив Юнги тот самый мотоцикл, на котором парнишка проиграл не только гонку. Он проиграл свою жизнь. Тот самый мотоцикл, который Юнги беспощадно разбил, вымещая скопившуюся злость и разочарование. Тот самый мотоцикл, который в считанные минуты превратился в бесполезную груду металла и пластика. Тот самый мотоцикл, который долго еще будет преследовать Юнги в его ночных кошмарах. И сейчас, спустя восемь лет, Мин все еще помнил, как блестел отполированный пластик, холодил пальцы прохладный металл руля, как пахла новая резина…