My savior is the devil

Наступает защитная реакция организма на стресс. Тело, словно с лихорадке, бросает то в жар, то в холод: то я улавливаю малейшее дуновение ветерка, и кожа покрывается мурашками, то, наоборот, мучаюсь от собственной агонии внутри. Стоит прикрыть глаза, как ухмыляющиеся лица Энди и Мейсона возникают передо мной, а до ушей доносится собственный крик подсознания. Похоже на безумие. Кажется, что все предыдущие настолько сильные эмоции собирались в снежный ком, что усиливался, скатываясь с горы. И вот он не выдержал, развалился, ломая все на своём пути и оставляя после себя неизгладимый след. Все кажется не тем, иным и незнакомым. Непонятное чувство захлёстывает меня, беря под свой контроль. Где-то в отдалении я слышу успокаивающий шёпот Люцифера, стук его ботинок о пол, но всё это меркнет на фоне собственного биения сердца. Он такой громкий, что, кажется, еще немного и я оглохну. Но это всё пропадает и я прихожу в норму, как только Люцифер приносит меня к себе. И почему так вышло, я не знаю. Однако это чувство пропадает, на что мое сознание возвращается в реальность. Первое, что делаю, оглядываюсь. Огромное помещение с высокими многоярусными потолками смотрится величественно и роскошно. Золотисто-обсидиановые стены и черный мраморный пол невероятно подходят дьявольской эстетике, вероятно, изощряя каждого входящего сюда ангела своим каким-то сексуальным подтекстом. Широкая кровать на постаменте с тёмно-красным покрывалом и янтарными подушками на ней вальяжно стоит в центре. По две стороны от неё расположились симметричные тумбочки. Также по эту же стену, но ближе к двери, был поставлен большой черный шкаф с золотым витиеватым орнаментом. Напротив всего этого ансамбля поставлены два кожаных кресла и диван со стеклянным столиком, на который нелепо бросили пару книг. Одну стену полностью занимали три огромных окна с бардовыми шторами и прекрасным видом на школьный двор, поодаль от которой расположился сад Адама и Евы. Если бы моя жизнь не закончилась, то, войдя сюда, я бы, как истинный ценитель искусства, несколько часов разглядывала всю обстановку. Однако сейчас это последнее, что я хочу сделать. Дремота всё ещё приходящего в себя сознания быстро пропадает, как только Люцифер кладет меня на кровать. В сравнении с предыдущей за эту ночь эта кажется периной. От какого внутреннего страха, что это лишь сон, а я по-прежнему в жутком подвале, сминаю в кулаки покрывало и впиваюсь в него ногтями так, что кисти начинает сводить судорогой. Шёлк стягивается в моих руках, и идеальная симметрия на кровати резко нарушается. Я поднимаю затравленный взгляд на демона и наблюдаю за тем, как он несколько секунд неловко переминается с ноги на ногу, а затем начинает ходить по комнате в поиске аптечки, наверное. Его телодвижения просты и понятны, но всё же в них невооружённым глазом заметна нескладность. Словно это для него до абсурда странное непривычное дело. Даже в этом подавленном состоянии замечаю то, как часто Люцифер бросает на меня взгляды. Я и спиной чувствую, что в них отражается жалость. От этого становится тошно. Ненавижу её. Что может быть хуже, чем эта эмоция в глазах людей? Что может быть ужаснее того, что человек, которые мне, безусловно, нравится смотрит отныне жалостливым взглядом? Ничего. После всего пройденного это ещё больше убивает. Как последний удар умирающему. Почему меня это не устраивает? Почему жалость это не есть хорошо? Потому что ещё с раннего детства мне объяснили, что она рано или поздно превращается в презрение, отвращение. Я не хочу этого. —Не смотри на меня так,-грубый собственный голос стал неожиданностью даже для себя самой. Наверное, в моём положении это неслыханная наглость дерзить. Однако придумывать красивые словесные обороты сил не было. Люцифер перестал ходить по комнате и остановился возле меня. Сквозь опущенные ресницы мое чутьё улавливало, что любопытство и непонимание пронизывает его насквозь. Что он не решается задать мне вопрос, боясь ещё сильнее ранить. Но ему очень бы хотелось это. —С жалостью. Тихий всхлип, словно последняя капля в переполненном сосуде. Все перед глазами начало мутнеть от слёз. Они новым потоком полились по щёкам. Мне стало до такой степени неприятно от себя, что я вскочила на ноги и, не поднимая взгляда, убежала в ванную. Только как я закрыла дверь на замок и включила воду, мои хныкания вылились наружу. И, если бы не Люцифер в соседней комнате, то самый громкий крик в жизни вырвался бы наружу. Однако я лишь прижала руку ко рту, останавливая надвигающуюся истерику, и осела на холодный кафельный пол. Ненавижу себя за эту слабость. Стараясь делать размеренные вдохи и сосредоточиться на чём-то ином, я медленно себя успокаивала. Однако обречённость моего положения не позволяла мне сделать это до конца. *** Только по прошествии минут пятнадцати, когда сердце и дыхание выстроились в нормальный ритм, а слезы перестали литься из глаз, мой взор пал на руки. Казалось, что до этого я не замечала всех этих изменений. Что это было фанерой над Парижем. Поломанные под корень ногти с засевшим под ними вонючим мхом, грязью и опилками от древесины постоянно кровоточили. Расцарапанные не пойми чем кисти и ладони рук совместно с отпечатками собственных ногтей уже нельзя было даже сравнить с некогда ухоженными руками. Но больше всего ужасали предплечья: на них круглыми кровяными браслетами остались отпечатки острой верёвки. Из-за них образовались открытые раны, постепенно переходящие в синяки. И даже, несмотря на действия регенерации, они по-прежнему бросались в глаза. Затем мой взгляд бросился на ноги. Разбитые вдребезги колени, множество синяков разных размеров и засохшая кровь — всё это смешалось в одном тендеме, принося и моральную, и физическую боль. Я боялась посмотреть в висящее настенное зеркало и увидеть отражение. Увидеть то, что они сделали, потому что уверена этот образ остался бы в памяти до конца моих дней. Быстро залезаю в ванную, задергиваю шторку и поворачиваю кран с горячей водой. Ещё с того подвала моё тело продрогло от холода и сырости, а вся энергия уходила на регенерацию, поэтому я постоянно замерзала. И даже теплые руки Люцифера на спасли. Но теперь этот озноб уходил: капли, от которых шёл пар, быстро нагрели кожу и уже вовсе обжигали её. Но, на мое удивление, это не чувствовалось. Лишь раны и ссадины, которые начало саднить и жечь, заставили меня урегулировать воду. Кровь вперемешку с грязью утекала в слив, но долгожданного чувства очищения не было. Забытья от прошлых часов не произошло. Тогда я налила на мочалку геля для душа и принялась тереть тело. Каждая даже самая маленькая ранка отдавалась болью, словно все нервные клетки организма считали хто опасностью. Однако теперь боль — это освобождение от воспоминаний и назойливых мыслей. Значит боль является спасением для меня. Эта мысль одна из немногих не стала триггером, наоборот, открыла новые горизонты. От этого последующие мытье головы не привело к новой истерики. Намотав длинное чёрное полотенце, что доходило мне до начала колена, я в шкафчике под раковиной обнаружила ополаскиватель для рта. Не думая, выливаю все содержимое бутылочки в рот. Жидкость попадает в раны на искусанных губах и жжёт до неистерпения, до замирания всего тела. Но до должного результата я дохожу: противный привкус пропадает. Только после этого я позволила посмотреть себе в зеркало и ужаснулась от внешнего вида. Да, грязь и лишняя кровь смылась, но раны-то все остались. Их уберёт только время. А пока я должна ждать. Это кричали мои остатки здравомыслия, но всё остальное нутро мечтало просто разбить это зеркало к чертям. Однако на шум прибежит Люций и расценит это как попытку к суициду. А заканчивать жизнь я не стану. Никогда. С этими мыслями выхожу из ванной. Люцифер, что до этого сидел на кровати и, я уверена, слышал всё, что происходило за дверью, быстро вскакивает на ноги. Несколько секунд проходит в тишине. Никто не решается сказать и слова. Поэтому та самая неловкость, про которую пишут в книгах, возникает между нами. Ни он, ни я не можем вымолвить и фразу. Я лишь смотрю в его глаза. В них нет жалости. Заметно, что он хоронит её глубоко внутри, что он скрывает её, маскирую другими эмоциями. Но за это я ему безумно благодарна. Благодарна за то, что он прислушался ко мне, к моей просьбе, что понял меня, войдя в положение. Демон решает первым заговорить. —Ты как?-тихий баритон прорезает мёртвенную тишину. —Лучше. Спасибо. Это была благодарность не за вопрос из вежливости, а за всё, что он сделал для меня за последний час. Если бы моё состояние было не таким подавленным и сломленным, то я бы кричала слова признательности. Но пока это был всем, что позволил мне мой организм. И мне неизвестно, понял ли это Люцифер. Он подходит к тумбочке, берёт чашку с чем-то внутри и немного нелепо подает её мне. —Выпей это. Я с сомнением беру ёмкость в руки. Там кислотно-жёлтый раствор с несколькими пузырьками. Доверия мало вызывает. Наверное, любой может догадаться, что это успокоительное. Однако я хочу проверить. —Что внутри? —Это позволит утихомирить мысли и избавиться от боли. Хм, догадка подтвердилась. Залпом глотаю жидкость. На вкус она как смесь дешевого растительного масла и соли. Противно. Но это мало волнует. Однако почему-то этот глоток стал триггером. А я вспомнила, что стало с Мейсоном. Каждое мое движение пережилось заново. Я убила его жестоко и изощренно. Я убийца. Холодок пробежал по моему позвоночнику, тело пронзило несколько импульсов. До этого, казалось, что мозг просто отказывается воспринять информацию. А теперь... Мой взгляд с затуманенного меняется на острый и взвинченный. Неловкость между нами пропадает. Мои мысли в один голос кричат. "Вики, труп найдут." "Все узнают, что с тобой стало, что ты сделала!" —Нет, нет, нет,- шёпот, едва уловимый, больше похожий на шевеление губ. Однако он до такой степени мне не подвластен, что я абсолютно его не осознаю. Это не остается незамеченным. Люций, руки которого до этого были в карманах брюк, делает ко мне шаг. Расстояние между нами почти нет. Его кисти ложатся на плечи и начинают поглаживать их, как бы стараясь успокоить, чтобы не вызвать новый срыв. Однако он одергивает себя. Возможно, посчитав, что прикосновения противоположного пола сделают еще хуже. На удивление, этого не случается. —Что с тобой? Я не знаю, могу ли ему все рассказать. Но губы сами начинают это делать. Словно он священник, а я грешница, что замаливает грехи. —Люцифер... Я его... убила,—в горле появляется ком, что я отчаянно не могу сглотнуть.—Там... лежит труп. Все узнают. Такие простые фразы заняли больше полуминуты, заставляя каждое слово вытягивать из себя клешнями. Однако именно это не позволяет моему организму снова заплакать. Я в ожидании осуждения, сто неминуемо ляжет на плечи. —Никто ничего не узнает. Я всё уберу. Немного лихорадочно киваю, внутренне благодаря его за эту поддержку. Да и раствор начинает действовать: пелена тумана опускается на сознание, бдительность и тревожность медленно покидают меня. —Ты правильно поступила, знай это. С этими тихими вкрадчивыми словами Люцифер доводит меня до кровати, укладывает на постель и накрывает одеялом. Моё тело беспрекословно поддаётся его действиям. И сейчас в этот момент я доверяю лишь ему. Но мысли мои не спят. Наоборот, я поражена. Он считает, что мой поступок не только не ужасен, но и верен? Как это? Убить во имя мести это правильно? Мейсон заслужил это. Единственное, что меня злит так это то, что он не страдал, не мучился. Я должна была превратить последние минуты его жизни в ад, но я не сделала. Здравая часть меня, мое затаившееся милосердие кричат о том, что так нельзя поступать. Что нужно уметь отпускать. Но нет. Этого мне не сделать никогда. Что-то внутри меняется. И теперь все крики в голове затихают, остается только один. Я отомщу за себя. Обещаю, клянусь. Энди выжил. Он был тем, кто заманил меня, кто предал. И возмездие за это будет огромным. Настало мое время, из жертвы стать хищником... Постепенно сон накатывал на тело. И все уходило на задний план. Все теряло смысл. Но одно я навсегда запомню. Люцифер сидит на краешке кровати. Его руки мягкими прикосновениями гладят мои волосы. И до такой степени это интимно и сокровенно, что даже наш прошлый секс уходит на задний план. Под это мои глаза слипаются и царство Морфея встречает меня.