won't you be my kissaroo?

— Эй, — сказал Чанбин, — назови слово с буквой «Е». Джисон был абсолютно серьезен: — Книга. Чанбин уставился на него. Джисон уставился в ответ. Они уставились друг на друга. Затем Чанбин сказал: — Ты такой тупой. — Ладно, но когда я тупой, то в 90% случаев это делается специально. Я жертвую своим интеллектом во имя комедии ради вашего удовольствия. Существует такая вещь, как намеренная недалекость. Кроме того, прекрати подтягиваться, бро, иначе мне ещё два часа придется выслушивать, как Чонин тайно пускает слюни по твоим рукам. Чанбин удивленно моргнул. — Он говорит обо мне? Я думал, он ненавидит меня до глубины души. — Чувак. Ты вообще ничего не замечаешь! Он не ненавидит тебя, он просто ненавидит то, как ты его привлекаешь. Разве ты не помнишь, как тебя пригласил на свидание тот странный андеграундный рэпер, который хотел залезть к тебе в кишки своим оружием для уничтожения задниц? Чанбин завизжал с красным от ярости лицом и хлопнул Джисона по спине так сильно и решительно, что чуть не выбил ему глаза из черепа. — Черт возьми, чувак. Ты когда-нибудь думаешь, прежде чем говорить? — Нет, потому что думать — это для ботаников, — фыркнул он. Чанбин закатил глаза и предложил Джисону несколько виноградин. — Возьми немного. Кажется, я ни разу не видел, чтобы ты ел хоть один фрукт с тех пор, как мы живем вместе. Итак, Джисон съел ровно три виноградины и сразу же почувствовал, как его клетки размножаются. Его кровь стала чище, защищённее, а кожа менее сухой. Он был здоров. Он был сыт. Он был спокоен. Поверхностное натяжение винограда было феноменально удовлетворительным, когда он почувствовал, как его резцы пронзают их, как иголки лопают воздушный шарик. Он поблагодарил Чанбина и его сильные, покрытые татуировками руки, поцеловав в щеку, и хотя Чанбин немного поежился, на его лице была легкомысленная улыбка, указывающая на его слабость к проявлению привязанности. Чанбин был чудаковатый в том смысле, что он буквально выглядел так, будто знал, как убить тебя сотней разных способов, когда на самом деле он знал, как обнимать тебя сотней разных способов. Не позволяйте татуировкам отпугнуть вас — он спит с плюшевым Снорлаксом и учится на преподавателя начальных классов. Он мог бы пробить еще одну дыру в твоем лице, но поскольку в его сердце не было ничего, кроме доброты, он этого не сделает. Дихотомия между его внешностью и реальной личностью была милой и, по большей части, привлекательной. Нежность закопошилась в его груди. Джисон не мог удержаться, чтобы не схватить Чанбина и не сжать его в удушающих объятиях, несмотря на его протесты. Он был переполнен огромной благодарностью за то, что рядом с ним были такие прекрасные и красивые (конечно, не такие красивые, как он) люди. Что он сделал в своей прошлой жизни, чтобы заслужить такую поддержку в кругу друзей? Джисон почувствовал, как по его лицу покатилась слеза, пока он не поднял глаза на звук стука в дверь. Хенджин заглянул внутрь. Его волосы были убраны назад голубой повязкой. На нем была тренировочная одежда, а в руках спортивная сумка. — Эм… — Хенджин выглядел обеспокоенным. — Ханни, ты что, плачешь? Чанбин в ужасе завизжал. — Плачет? — Нет — всхлипнул Джисон. — Я просто немного расчувствовался из-за своих друзей. Хенджина, казалось, это успокоило. Он вошел в их спальню и присел рядом. Он смахнул единственную комичную слезинку с щеки Джисона, прежде чем щелкнуть его по лбу. — Ты как маленькое растение, цветущее за счет собственных слез. — О, да пошел ты. Разве у тебя сейчас не тренировка? — Через час, но сначала я хотел понадоедать вам! Джисон хмыкнул и небрежно махнул рукой в сторону своей верхней койки. — Прекрасно. Ты можешь просто пойти и посидеть на моей кровати, а я остановлюсь посреди своего экзистенциального кризиса, чтобы подойти и обнять тебя после того, как закончу момент любви с моим соседом по комнате. — Хорошо, — сказал Хенджин, бросая свою сумку на пол и поднимаясь по маленькой лесенке, чтобы добраться до кровати Джисона. — Я всегда знал, что я сверху. Чанбин закашлялся, поперхнувшись собственной слюной. Джисон отпустил его и смотрел, как он буквально кувырком вылетел за дверь, не сказав ни слова. Он все еще слышал, как бедняга надрывает себе легкие в коридоре. Недовольный Джисон поднялся с пола и направился к своей кровати. — О, так ты можешь так шутить, но не позволяешь мне поцеловать тебя? Какой же ты бисексуал? — Я бывайксуал, — просиял он, словно ждал этого момента долгие годы. — так что бывай, и не прикасайся ко мне.* — Ты настоящий комик, — невозмутимо произнес Джисон. Мягкий смех Хенджина был приглушен одеялом. Джисон плюхнулся рядом, а Хенджин обхватил его за талию и притянул ближе, уткнувшись носом в шею. Джисон фыркнул, оказавшись с полным ртом хенджиновых волос; его шампунь пах розмарином. — Эй, только не засыпай, — напомнил ему Джисон. — Чан надерет мне задницу, если узнает, что ты опоздал на тренировку из-за меня. Хенджин без особого энтузиазма промычал в ответ. Он чувствовал себя гигантским коконом тепла или одним из тех мягких мершмеллоу, которые Джисон постоянно видел по скидке на Амазоне. Иногда Джисон задавался вопросом, что бы сказал его четырнадцатилетний «я», если бы он знал, что произойдет между ним и Хенджином. Бывшие враги обнимаются? У его прежнего «я», вероятно, случился бы нервный срыв. С другой стороны, подростки в наше время не были действительно живы до пяти лет, а эмоционально умирали после двенадцати. Это странно, но детство казалось вечностью, а потом ему вдруг исполнилось двадцать, и мир превратился в песочные часы, а он смотрел, как песок собирается не на том конце. Джисон не знал, что он когда-нибудь вырастет. Он думал, что навсегда останется ребенком, даже если иногда быть ребёнком было отстойно, и он хотел вырасти и скорее сбежать от всего, что связано с домом. Но быть взрослым было еще страшнее. Конечно, он мог бы учиться на хорошие оценки, если бы достаточно постарался, но что ждало его после? Останется ли он и все остальные друзьями? Он не мог представить себе жизни без них. Он так привязался к ним, что даже мысль о том, чтобы провести вдали от них целый месяц, заставляет его сердце обливаться кровью. — Ханни, — сказал Хенджин, выдергивая его из мыслей, — ты думаешь слишком громко. — А? — Твое сердце бьется, как барабан на рок-концертах. Я слышу, как ты думаешь об иррациональных вещах. Джисон фыркнул. — Зачем быть рациональным, если можно все время все слишком сильно анализировать? Хенджин вздохнул. Он ослабил хватку вокруг талии Джисона, отодвинувшись назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Затем он взял лицо Джисона в свои руки и сжал его щеки вместе с решительным взглядом. — Ханни, кто ты? — Э-э… — Джисон моргнул. — Ничтожный одноразовый мудак? — Ложь! — Хенджин щипал его за щеки, пока Джисон не начал умолять о пощаде. — Ой! Ладно, ладно! Окей, спроси меня еще раз, тупая ты скотина! — Кто ты такой? — Я любимый и ценный человек, и моя жизнь имеет значение, — пробормотал он. Хенджин улыбнулся так, что его глаза превратились в полумесяцы. Он посмотрел на Джисона с такой нежностью, что тому захотелось выползти из своей кожи и спрятаться под одеялом. — Да, тупица. Теперь он нежно поглаживал щеку Джисона, прежде чем его рука поднялась к его волосам, проводя пальцами сквозь запутанные пряди. Джисон положил руку на бедро Хенджина, и какое-то мгновение они лежали, глядя друг на друга в полной тишине и какой-то интимности, дать название которой Джисон не мог себе позволить. Но когда Хенджин наклонился вперед и прижался губами ко лбу Джисона, его сердце пропустило удар, и он мог бы умереть, если бы не мгновенная мысль, цепляющаяся за струны его сознания. Джисон уставился на Хенджина широко раскрытыми, недоверчивыми глазами, прежде чем пролепетать: — Почему ты поцеловал меня? Пораженный реакцией Джисона, Хенджин замер. Его рука отпустила волосы, и он отпрянул назад, пока не ударился о стену. — Ээ. — Я должен тебя поцеловать! — Закричал Джисон, садясь. Его лицо горело, и он хотел выбить из Хенджина все живое. — Значит, ты можешь целовать меня, а я не могу? Теперь я вижу, как это работает. Иди сюда, ублюдок. Следующие пять минут они боролись друг с другом, пока Хенджин отчаянно защищался от приставаний Джисона. И когда Хенджин буквально перекинул Джисона через плечо, тот оказался на самом краю кровати. Все время и пространство остановились на один миг, пока он наблюдал за растущим ужасом на лице Хенджина. Следующее, что помнил Джисон — он был распластан на полу с острой болью в копчике и звездочками перед глазами. Взвизгнув, Хенджин сбежал по лестнице и немедленно проверил Джисона. — Ты в порядке, Ханни? Сколько пальцев ты видишь? — Я временно нездоров, а не слеп, — ответил Джисон. — Но тебе не кажется, что теперь, когда ты буквально сломал меня пополам, ты обязан дать мне возможность поцеловать тебя? Хенджин сморщил нос.  — Я никогда не пойму твоей одержимости желанием поцеловать меня. — Ну, когда ты это так преподносишь, то звучит слишком самоуверенно, — затем Джисон указал на свой лоб. — Сделай это еще раз. — Что? — Сделай это еще раз, ублюдок. Хенджин рассмеялся и поцеловал Джисона в лоб. Затем снова и снова, пока он не осыпал крошечными поцелуями все его лицо, чтобы выполнить его непреклонные просьбы о физической любви. Джисон сморщил нос, когда Хенджин поцеловал его кончик. С животом, теперь теплым и полным от любви, Хенджин, наконец, помог Джисону подняться с пола, похлопав его по спине, чтобы убедиться, что он был полностью цел. Убедившись, что он в порядке и видимых переломов нет, Хенджин посмотрел на время и сказал, что ему уже нужно идти на тренировку. Но, схватив с пола свою спортивную сумку, он даже не пошевелился, чтобы выйти из комнаты. Он стоял там, глядя на Джисона с нерешительным выражением лица, как будто его разрывали противоречия из-за следующих слов, сидящих на кончике языка, ожидающих, чтобы их высказали. Джисон терпеливо ждал, наклонив голову из любопытства. — В чем дело? — Ты… ты действительно думаешь, что мы хорошо смотримся вместе? Он моргнул. — Э-э… Кто и что? — Я и Йеджи, — сказал Хенджин, посмотрев в сторону. Джисон посмотрел на то, как Хенджин сгорбился, чтобы казаться меньше, и это напомнило ему виноватого маленького ребенка, которого поймали на краже конфет из магазина. Иногда он забывал о врожденном отсутствии определенности Хенджина в своих собственных действиях из-за постоянной атмосферы уверенности, которую он создавал вокруг. И Джисон всегда забывал, что эта атмосфера уверенности в себе в большинстве случаев была блефом. — Ну что ж. А как ты думаешь, вы двое хорошо смотритесь вместе? — Я не знаю, — пробормотал Хенджин. — Все твердят, что мы встречаемся, или что мы уже должны встречаться, хотя на самом деле мы просто друзья. Просто… а что, если я просто сделаю то, что они хотят? — Ты не должен встречаться только потому, что так говорят другие. Вы должны начать встречаться, если вы действительно нравитесь друг другу, — твердо ответил Джисон. — Если поддразниваний станет слишком много, тогда скажи мне, потому что я не побоюсь пойти на баскетбольную площадку, чтобы избить каких-нибудь тупых ублюдков. Я уже делал это раньше, и я могу сделать это снова! — О, это вовсе не обязатель-- Джисон не дал ему закончить. Он упер руки в бока и продолжал во всю глотку: — Ты не должен смотреть на себя глазами других людей, чел! Люди всегда будут думать о тебе определённые вещи и считать, что ты должен сделать то или это, но именно в эти моменты ты должен стоять на своём и отвечать, что ты сам себе хозяин и будешь делать то, что захочешь! Если ты захочешь ударить их по яйцам? Сделай это! Если ты захочешь встречаться с ней, потому что она тебе действительно нравится? Сделай это! Если ты хочешь дать мне десять тысяч долларов, потому что я чертовски беден? Сделай это! — У меня нет даже сотни на счету, — печально пробормотал Хенджин. — Я хочу сказать… не поддавайся давлению! Конечно, ты играешь в баскетбол, и ты горячий, но это не значит, что ты должен быть таким же, как все остальные мачо-спортсмены. Ты действительно уважаешь женщин, и это такой огромный глоуап со времен средней школы. — Но я всегда-- Джисон подошел к Хенджину и схватил его за лицо. Теперь была его очередь сдавливать щеки и спрашивать: — Кто ты, Хван Хенджин? — Эм. Как однажды сказал Оскар Уайльд, Определить — значит ограничить— АЙ! — КТО ТЫ? — заорал Джисон. Хенджин покраснел и неохотно пробормотал: — Я тоже любимый и ценный человек, и моя жизнь имеет значение. — Именно это я и хотел услышать. А теперь иди на тренировку и раздави их яйца, ты, нереально симпатичный кусок дерьма. Хенджин смотрел на Джисона со смесью ужаса и в основном изумления, потирая свои красные щеки. Но медленно уголки его губ приподнялись в крошечной, нежной улыбке, и он наклонился вперед, чтобы снова чмокнуть Джисона в лоб — и это было такое слабое прикосновение губ, что Джисон едва мог почувствовать. — Спасибо, Ханни, — сказал он, и его взгляд потеплел. — Увидимся завтра. Когда дверь за Хенджином закрылась, Джисон не сдвинулся с места. Он стоял там в изумлении, коснувшись своего лба, где задержались губы Хенджина; Джисон почему-то все еще чувствовал это пушистое тепло, которое щекотало его кожу, и запах его шампуня, который остался в воздухе, даже несмотря на то, что Хенджин больше не был с ним в одной комнате. — Эм, — пробормотал он, глядя на свою грудь. Гусеницы внутри его желудка превратились в стайку бабочек, которые выпорхнули из его живота, прежде чем добрались до грудной клетки. Он громко сглотнул в тишине своей комнаты. — Это нехорошо. Четырнадцатилетний Хан Джисон определенно протестовал бы против простой идеи любить Хван Хенджина больше, чем друга.