Когда недостаточно света

То, как Хэ Сюань выдал себя некоторое время назад, произошло стремительно и в то же время так медленно, так не по-настоящему, словно они все вдруг оказались во сне или под водой. Там, где время движется странно и прихотливо, и происходящее воспринимается не совсем реальным, укутанным плотным слоем тумана. Каждый раз, когда Ши Уду вспоминал об этом, он никак не мог поверить, что все это произошло прямо при нем, что он как будто должен был узнать, как будто это предназначалось ему и только ему. Не из чужих разговоров, не из тех слухов, которые поползли сразу после этого, преувеличившие и приукрасившие действительность, как свойственно всем слухам. Было в этом что-то такое, касающиеся лишь их двоих, что-то такое, что связывало прочнее любых уз, любых связей, любой близости. Настоящего Повелителя Земли Ши Уду узнал сразу. Ни разу — получается — не встречал, но аура, простые черные одежды, заляпанные грязью и кровью, одновременно похожие и непохожие на черные с золотом одежды Повелителя Земли мнимого, все это подсказывало и заставляло застыть в недоверии. Ши Уду полураскрыл веер, подойдя ближе, ощущая себя так, словно все привычное раздвоилось, больше напоминая иллюзию, чем что-либо другое. Поскольку они стояли почти друг напротив друга, Мин И и Хэ Сюань, тот, кто владел по праву, и тот, кто отнял, присвоил себе. Но не просчитал все полностью, не учел чего-то, возможно, какую-то незначительную деталь, мелочь, обернувшуюся тем, что настоящий Повелитель Земли как-то выбрался, смог сбежать. Это было очевидно, ведь божественную ауру не перепутаешь ни с чем. Да и откуда тогда этот изможденный, усталый вид, перепачканные одежды и почти полное отсутствие духовных сил. Все это просто складывалось в единое целое, составляло картину того, что произошло, и сложно было не догадаться, что вряд ли Повелитель Земли согласился на такую подмену добровольно. А вот то, что Хэ Сюань это Хэ Сюань, Ши Уду узнал позднее, не сразу, в эти мгновения, когда все трое просто смотрели друг на друга, и понимание постепенно охватывало каждого из них. Каждого свое собственное, как знание об ошибках, совершенных и едва не сделанных, и знание о том, что теперь все будет иначе. Ши Уду не проронил ни слова, хотя столько их готово было сорваться с его губ. Удивление. Непонимание. Подозрение. Но вместо этого он лишь раскрыл веер полностью, вздымая поток воды, чистый и холодный, направляя его прямо на мнимого Повелителя Земли, заставляя его защищаться и раскрыть себя. Поскольку он вряд ли успел бы уклониться от этого сплошного потока и вряд ли стал бы принимать на себя всю его мощь, ведь Ши Уду вложил в этот взмах веером столько духовных сил, сколько вообще было возможно. И Ши Уду не ошибся. Черты лица того, кто столько времени называл себя Повелителем Земли, исказились, смазались. Чужой облик, более не нужный, облик скучного, ничем не примечательного божества растворился, и на бледном, худом лице сверкнули хищным золотом глаза, и ярость плескалась в них не хуже того водяного потока, который Ши Уду направил на неизвестного противника. Что-то было смутно знакомое в этом полузабытом облике, что-то такое, заставившее Ши Уду сразу насторожиться, хотя обычно он не обращал ни малейшего внимания на всех тех, с кем сталкивался, неважно, был это небожитель или демон. Или человек. Человек. Эта мысль ему не понравилась, потому что именно в ней и крылся ответ на его незаданный вопрос, крылась правда, которую он предпочел забыть. Правда, которая ему самому начала казаться давним сном, чем-то ненастоящим и его не касающимся. Эти черты лица — такие же, но другие, не тронутые сущностью демона — он уже видел. Видел в те короткие мгновения, когда спустился тогда в Фу Гу, убедиться, что все получилось, как ему было нужно, как он задумывал изначально. Хотя и не ожидал столкнуться с тем, с чем ему пришлось столкнуться. Он ожидал увидеть кого-то сломленного, безвольного, подчинившегося судьбе. Кого-то такого, что правильность его выбора станет еще более очевидной, получит самое главное и самое весомое подтверждение. А встретил ярость и непокорность, какие еще поискать. Это удивляло. Это заставляло думать, что он не учел чего-то важного, не предположил то, что стоило бы предположить. Это невозможно было забыть. И все же он забыл. Но теперь вспомнил, сразу и без сомнений. Хэ Сюань. Черный водяной поток, столь же мощный и безжалостный, как и его собственный, взметнулся навстречу, две воды, чистая и черная, схлестнулись, рассыпались бесконечными брызгами. И все встало на свои места — такой силой и такими возможностями мог обладать лишь кто-то, чей уровень лишь немногим уступал его собственному, уровню Повелителя Вод. И Ши Уду чувствовал силу чужой воды, чувствовал почти как свою собственную, поскольку это тоже была вода, хотя и другая, но вода всегда оставалась водой. И перед ним явно был не какой-то мелкий водный демон, не даже демон выше уровнем, но все равно обычный, не достигший того, что наверняка являлось целью любого из них. Непревзойденный. Черный Демон Черных Вод. — А говорили, что о нем мало что известно и что он никак не мешает, — это Ши Уду сказал больше для самого себя, не обращаясь ни к кому конкретному. Но Хэ Сюань услышал его, наверняка услышал, судя по тому, как на его тонких губах появилась и почти сразу погасла усмешка, обнажающая острые клыки. А в следующее мгновение он снова поднял перед собой толщу воды, непроглядной, как ночь, и холодной, как зимние льды. Холод и темнота, что еще было ожидать от демона, пусть и Непревзойденного. Ши Уду никогда не был о них высокого мнения, и происходящее теперь лишь убедило его в этой мысли. Взмах веера получился не менее стремительным, чем до этого, но когда светлая вода откинула темную, накрыла собой, поглощая и не давая коснуться их обоих — ни Ши Уду, ни настоящего Повелителя Земли — Хэ Сюань уже исчез. Ши Уду тогда ничуть не удивился — все же вряд ли в планы Хэ Сюаня входило сражаться с ним, несмотря на все желание мести, тщательно сдерживаемое на протяжении стольких столетий. — И как долго он… — начал было Ши Уду, обращаясь к Мин И, но, обернувшись, понял, что тот лежит на земле, потеряв сознание. Черные перепачканные одежды разметались, теперь еще и покрытые пылью, а давно не знавшие гребня волосы упали на лицо, скрывая его бледность и усталость. «Придется связаться с Лин Вэнь. А с остальным пусть она сама разбирается». И с этой мыслью Ши Уду коснулся пальцами виска, возвращаясь к сети духовного общения. *** — Подумать только, Непревзойденный на Небесах, просто немыслимо! — И вот что ему здесь понадобилось? Эти демоны уже не знают, как еще нам помешать. — Ну, как что понадобилось. Информация. Наверняка шпионил на Собирателя цветов под кровавым дождем. — Вот именно! Еще и на протяжении стольких лет. Неудивительно, что о нас столько всего становилось известно. И что так просто вмешивались в наши дела. — Как вообще можно было не заметить и не понять? Это же демон, ну и что, что высокого уровня. Ши Уду поморщился и в который раз почти неосознанно коснулся веера в своих руках, закрытого, сложенного, пока ему совершенно не нужного, но это было единственное, что давало возможность хоть как-то сосредоточиться среди всего этого шума и сотен голосов, на все лады ругающих Хэ Сюаня и удивляющихся его наглости в том, как ловко и незаметно он сумел проникнуть на Небеса. Каждый искренне возмущался и негодовал, каждый всем своим видом показывал, что это какое-то невероятное недоразумение, и что уж они бы никогда не пропустили такое явление, как Непревзойденный среди них, если бы не столь неудачное стечение обстоятельств и чужое коварство. Каждый желал непременно высказаться, и Ши Уду с усмешкой думал о том, что, кажется, во Дворце Цзюнь У еще ни разу не было настолько шумно и многолюдно, несмотря на то, что он собирал их всех вместе не сказать что так уж редко. Но нынешний повод превзошел все предыдущие вместе взятые. И никто, никто даже не догадывался об истинной причине, по которой Хэ Сюаню понадобилось так рисковать, стольким жертвовать, так далеко заходить. Никто. Все без колебаний решили, что он собирал информацию о небожителях, их планах и перемещениях и отправлял в Призрачный город, прямо Собирателю цветов под кровавым дождем. Да, такой вариант казался очевидным, понятным, не вызывающим сомнений. Конечно, что бы еще могло здесь понадобиться Непревзойденному. Но Ши Уду все сразу понял. Понял и почувствовал недоверие, смешанное со злостью на самого себя. Он-то куда смотрел, ведь этот демон не просто подобрался к нему близко, так близко, что не раз бывал в его Дворце, не раз делил с ними ужин и не раз имел возможность сделать что угодно. Нет, не только это, но он еще и столь часто бывал вместе с Цинсюанем, что теперь, думая об этом, Ши Уду ощущал тревогу, которую было ничем не унять. Ведь этот демон пришел за местью и ничем иным. Его наверняка не интересовала информация как таковая — да, он собирал ее и использовал, но вовсе не это было его основной целью. И все же он ничего не предпринимал все эти годы. Выжидал? Чего? Какой момент мог казаться ему подходящим? Какое время он выбрал, чтобы осуществить задуманное? И как он вообще узнал о том, кто такой Ши Уду? Ши Уду так глубоко задумался, что даже не сразу понял, что присутствующий здесь же настоящий Повелитель Земли обращается к нему с благодарностью. И не сказать, что это было приятно — почти те же, такие похожие черты лица, тот же рост и та же худоба. И черное с золотом. И, если не приглядываться, то можно было подумать, что Хэ Сюань никуда не делся, что он по-прежнему здесь, выжидает своего часа, таясь в тенях. Ши Уду заставил себя молча кивнуть в знак того, что он услышал и благодарности приняты. Но что ему было до тех благодарностей, когда он видел, каким взглядом смотрит Цинсюань на этого Повелителя Земли, и насколько расстроенным он выглядит, даже не участвуя в общем разговоре, что для него было совершенно несвойственным и непривычным. «Ладно, потом, все потом. Дома поговорим», — пообещал себе Ши Уду, прежде чем вновь заставить себя сосредоточиться на всех этих чужих словах, бесполезных и бессмысленных. *** — Ты-то о чем вообще думал?! Вы же чуть ли не каждый день повсюду таскались вместе! — обрушился он тогда на Цинсюаня, едва они остались вдвоем во Дворце, когда ему, наконец, удалось отослать с надуманными поручениями помощников. Наверно, не стоило так сердиться, наверно, не стоило говорить столь грубо и жестко, но страх за Цинсюаня затмевал все прочее. И Ши Уду, не сдерживаясь, высказывал ему все, что думал об этой его так называемой дружбе с Повелителем Земли. — Но, гэ, я же правда не знал! — Цинсюань выглядел расстроенным и опустошенным не меньше него самого. Близкий друг, обернувшийся демоном и лжецом, обернувшийся призраком и иллюзией, такое уж вряд ли могло кого-то обрадовать. — Мы же так хорошо общались и столько всего делали вместе, и он всегда… — Все, хватит! Хватит, — уже спокойнее повторил Ши Уду, не желая ни слушать возражения Цинсюаня, ни позволять ему еще хоть на мгновение дольше считать, что все произошедшее — это какая-то чудовищная ошибка, и на самом деле тот Мин И, которого он знал, настоящий, и все это просто крайне неудачное стечение обстоятельств. — Отныне никаких попоек с твоим сбродом. — А это здесь причем? — попробовал возмутиться Цинсюань — Они же не имеют к этому никакого отношения и… — И никаких лишних дел в мире смертных, — не стал даже дослушивать его Ши Уду, оборвав на полуслове. — Обращения — помощники тебе на что? — решил он не дожидаться возможных возражений. — Или скажешь мне, если уж совсем что-то сложное и трудновыполнимое. — Но зачем… — Ты меня понял? — Ши Уду чуть встряхнул его за плечи, заставляя посмотреть на себя, понять себя, подчиниться себе. Не теперь, не в этот раз можно было делать, что вздумается. Слишком опасно. Слишком неясно. И в то же время слишком очевидно. Очевидно, что Хэ Сюань так просто не отступится. И оставлять Цинсюаня одного там, где невозможно будет сразу помочь и почувствовать, если что-то пойдет не так… Однажды, давным-давно, Ши Уду уже задержался не вовремя на своих тренировках, не уделил Цинсюаню достаточного внимания, не предупредил его так, как следовало бы. И он до сих пор винил себя в том, к чему все это привело. И больше он допускать подобную ошибку был не намерен. *** Лишь потом, много позже, оставшись наедине со своими мыслями в комнате, погруженной в полумрак и расчерченной неровными тенями, Ши Уду заставил себя снова вспомнить то необъяснимое ощущение. Он почувствовал это, как только Хэ Сюань принял свой настоящий облик, выдав в себе демона воды, столь похожего на него самого и в то же время совершенно другого. Духовная сила демонов отличалась от их собственной, но совпадала по своей сути, по тому, что этой силой можно было сделать и как использовать. И вода Хэ Сюаня — темная, ледяная — на самом деле отличалась от его гораздо меньше, чем могло показаться со стороны. Это было странно и неправильно. Как? Почему именно вода? Ответа на этот вопрос у Ши Уду не было, но что-то подсказывало ему, что это совпадение далеко не случайно. Что Хэ Сюань каким-то непостижимым образом намеренно заполучил эту воду, эту силу и все то, что он из себя теперь представлял. Значит, давно знал, кто такой Ши Уду. Так давно, что вся его сущность, все его существование было подчинено единственной цели, цели, связанной с Ши Уду, и все, чем являлся этот демон, так тесно переплелось с его судьбой и его делами. Поскольку Ши Уду в тот момент почувствовал не только это, не только схожесть их воды. Он почувствовал самого Хэ Сюаня, его духовную силу, его ауру, его присутствие. Он ни мгновение не сомневался в том, кто этот демон и каково ему приходится. Связь, тонкая, невесомая, но прочная, как сталь, соединяла их друг с другом прочнее иных оков, заставляла чувствовать то, что чувствовать совсем не хотелось. Как незримый холод по коже. Или как та самая вода, которую Хэ Сюань взметнул сплошным потоком перед тем, как исчезнуть. Ши Уду тогда решил, что единственное тому объяснение — смена судеб. То, что он позволил себе вмешаться в чужую судьбу, изменить и уничтожить ее, похоже, не осталось без последствий. Нет, Ши Уду изначально догадывался, что то, что он делает, просто не может быть чем-то обыденным и заурядным, таким, что, сделав, можно будет забыть и никогда больше не вспоминать. Он догадывался о возможных последствиях, о том, что они всей своей тяжестью падут на него, а не на Цинсюаня. И его это вполне устраивало. Вот только этой ненавистной связи он точно не ожидал. И вот теперь эта связь впервые ему пригодилась. Хотя, как и раньше, от Хэ Сюаня были одни лишь неприятности и проблемы — Ши Уду отчетливо, даже, пожалуй, слишком отчетливо ощущал, что. в отличие от своего так называемого приятеля, другого Непревзойденного, Хэ Сюань весьма далек от того, чтобы тоже развоплотиться до уровня призрачного огонька, почти превратившись в ничто. Нет, Хэ Сюань находился где-то в этом же мире, в мире обычных людей, где и Ши Уду. Тоже скрывался? Или принял сторону Цзюнь У, позабыв обо всем, что связывало его с Собирателем цветов под кровавым дождем? Ответа у Ши Уду не было, оставалось лишь догадываться, и эти догадки совсем не добавляли радости. «Если придется сражаться еще и с ним…» Разумеется, в его обычном состоянии их силы были даже не то что равны — его сила превосходила силу Хэ Сюаня. Не намного, но достаточно для того, чтобы ему не пришлось воспринимать этого демона как серьезного противника. Но теперь, когда Ши Уду приходилось скрывать свою ауру, когда ему требовались отдых, сон и еда, он не был уверен, что сможет противостоять Хэ Сюаню с той же уверенностью, с которой он тогда раскрыл звенья веера, даже не взглянув в сторону настоящего Повелителя Земли, и использовал поток светлой воды как оружие и как защиту. Но хуже всего было даже не это, а то, что Хэ Сюань тоже наверняка чувствовал его, его духовную силу и его сущность, его присутствие и его слабость. И более подходящего момента, чтобы осуществить свою давнюю и желанную месть, было просто не придумать. «Еще немного. Мне нужно продержаться еще совсем немного. А потом произойдет то, что должно произойти. Лин Вэнь не могла ошибиться. И в тот момент она еще не стала бы скрывать от меня это знание». Этими словами, призрачными и зыбкими, как осенняя дымка над озерами, пытался уверить себя Ши Уду, ворочаясь ночами без сна на прелой соломе. Ее запах, затхлый и влажный, въелся в его одежды, въелся в его ладони, въелся в его волосы. Раньше бы он поморщился от отвращения при одной мысли о подобном, но теперь его волновали совсем другие вещи. Так стремительно все изменилось. И в то же время осталось прежним, неизменным, как и его нынешняя цель. А все остальное было и неважно. *** То, что Ши Уду видел, столь мало напоминало привычную действительность, что сложно было поверить, что это не сон, что это происходит с ним и происходит на самом деле. Но воспоминания, яркие и болезненные, не давали соврать самому себе, не давали ни на мгновение усомниться в том, что теперь его жизнь отличалась от прежней настолько, насколько это было возможно. И каким бы ужасным все это ни казалось, он не мог себе позволить даже допустить то, что это просто сон, ночной морок и ничего более. Цинсюань. В оковах, стискивающих запястья до содранной кожи и кровавых следов. Кровь давняя, засохшая и потемневшая, и куда более свежая, ярко-алая — смешивались и пачкали руки и одежды, капали вниз, на пол, грязный и пыльный, устланный неким подобием ветхих и выцветших ковров. Вот зачем в таком месте ковры? Нелепая, бессмысленная деталь, заставившая Ши Уду поморщиться, прежде чем он ступил на них, ощущая жесткость истершейся ткани и не понимая, как такое возможно. Ведь на нем и одежды, и сапоги, и это не его кровь стекает повсюду, извилисто и горько. Ши Уду хотел его позвать, хотел сдернуть тяжелые оковы и спросить что-то привычное и строгое, но, как он ни звал Цинсюаня, как ни пытался приблизиться к нему, у него ничего не получалось. Словно они были разделены невидимой, но непреодолимой преградой. Такой, что позволяет знать, но не позволяет ничего сделать. Веер оттягивал руку бесполезной тяжестью, и Ши Уду, опустив взгляд, с удивлением заметил, что и знак воды на тонкой рисовой бумаге почему-то начертан кровью, хотя он делал этот веер сам, он помнил каждое движение, каждый взмах кисти, когда наносил этот знак. Наносил краской, не кровью. Так почему же теперь и веер стал темнее, из белоснежного обернувшись настолько темно-синим, что в полутьме казался почти чернильно-черным, и знак превратился в кровавый. Он не стал бы делать такое, никогда не стал бы. Но изменить это был не в силах. Пэй Мин. В одной руке стискивающий подрагивающий меч, а другой зажимающий рану на боку. И не нужно было быть Богом войны, чтобы понять, что даже такому, как он, эта рана не обещает ничего хорошего, что на этот раз не обойдется, как обходилось многие разы до этого. Так часто, что у Ши Уду сложилось впечатление, что с Пэй Мином не может, вот просто не может ничего случиться. Что уж кто-кто, а он выберется из любой, даже самой опасной переделки, что выиграет любое, даже самое безнадежное сражение. Заблуждение, еще одно из тех немногих, которые позволял себе Ши Уду. И тоже кровь, но не стекающая по капле, как в случае с Цинсюанем, а льющаяся потоком, пачкающая одежды и доспех. И ладонь Пэй Мина, когда он отнял ее и поднес к лицу, как будто и сам не верил, что такое возможно, что ему не кажется, и это не какое-то непостижимое наваждение, а то, что происходит здесь и сейчас. И то, что невозможно исправить. Разумеется, шагнуть к нему у Ши Уду тоже не вышло. Та же преграда, нерушимая и по-прежнему непреодолимая, отделяла его от тех немногих, кому он и хотел бы помочь, но не мог ступить и шагу, не мог произнести ни слова, не мог даже раскрыть как следует веер, ставший помехой, а не давним духовным оружием. И его храмы. Возможно, это было меньшей из проблем. А, возможно, и большей. Смотреть, как горят его храмы — столь предсказуемо и от этого не менее тяжело. Нет, не все, всего лишь несколько, не самых больших, не самых богатых, не самых посещаемых. Просто чтобы не оставить ему ни единой иллюзии относительно того, что будет дальше. Дать понять, что это лишь начало, и чем дольше он будет сопротивляться неизбежности, чем дольше он будет таиться и глупо желать дождаться того, чего он ждал, тем этих горящих храмов будет становиться все больше и больше, а его духовных сил все меньше. Пока однажды он не лишится их совсем. А что произойдет с ним после… Для небожителя судьбы хуже забвения не придумать. *** Проснулся Ши Уду как-то сразу, без плавного перехода от ночного наваждения к яви. Осознание навалилось разом, и одновременно с ним пришло понимание, что часть увиденного — по счастью — всего лишь сон, но другая часть — как бы ему того ни хотелось, нет. И что его храмы горят на самом деле, не только в ночных кошмарах. Он знал это, знал правду и то, что теперь духовные силы будут убывать еще стремительнее, еще безнадежнее, вынуждая его совершать те поступки, которые совершать было никак нельзя. Это было слишком на поверхности, слишком очевидно — его пытаются заставить допустить ошибку, такую, что будет стоить ему дорого, и не будет иметь после уже никакого решения, которое помогло бы хоть кому-то из тех, кому Ши Уду хотел помочь. Как бы ни одолевало его беспокойство за Цинсюаня, как бы ни было тяжело не знать, что с Пэй Мином, он не должен был торопиться и действовать наугад. Так он никому не поможет, только навредит. И нужно было ждать, и ничего больше. Лишь это давало надежду, лишь это позволяло думать, что не все потеряно, и что он в очередной раз сделает так, как нужно ему, а не кому-то другому, сам решит свою судьбу. Было в этом сне что-то еще, не дающее ему покоя. Ши Уду зевнул и попробовал устроиться на соломе удобнее, прислонившись спиной к прохладной стене. Время близилось к зиме, и, если дни по-прежнему выдавались теплыми, то ночами здесь, на севере, холод ощущался особенно чувствительно. Он не мог расходовать свои силы на такие мелочи, как желание согреться, и приходилось довольствоваться тем теплом, которое давали одежды и охапка соломы. И то, и то другое было весьма сомнительным вариантом, но других у него не было и не предвиделось. Влажный холод, поднимающийся от стен и пола и окутывающий все вокруг, заставил его зябко поежиться, но зато мысли сразу прояснились, стали четче, и Ши Уду, наконец, понял, что еще ему не понравилось в этом сне. Постепенно. Цзюнь У, будь он неладен, уничтожал его храмы постепенно. Не все сразу, нет, хотя с его силой, с его возможностями и с его приспешниками — которых наверняка стало еще больше, чем было изначально, где-то страх, где-то желание власти, где-то мелочность и давняя обида многих заставили принять его сторону — со всем этим ему ничего не стоило сжечь все храмы Ши Уду разом, превратив его самого в ничто. Но нет, он не стал этого делать. «Играется. Намеренно уничтожает их постепенно. Дает понять, что мне никуда не деться — и наслаждается этим». Ши Уду рассерженно вскинулся, ненавистное бездействие угнетало куда больше отсутствия нормальной воды, еды и укрытия. И то, что творилось с его храмами — злило, неимоверно злило. И означало, что теперь и есть ему будет хотеться чаще, и отдыха потребуется больше, и спать и видеть кошмары о том, как горят его храмы — станет такой же неотъемлемой частью жизни, какой раньше были пышные празднества, богато обставленный Дворец и бесчисленные помощники. Как же быстро менялись некоторые вещи — если бы еще пару месяцев назад кто-то посмел сказать ему, что однажды он, не выносивший спускаться в мир обычных людей, не просто вынужден будет туда спуститься, но еще и скрываться в позабытом всеми храме в такой глуши, что и поселком-то не назовешь — он бы рассмеялся наглецу в лицо. И, скорее всего, не просто рассмеялся бы, а напомнил, что свое прозвище получил не за просто так, и что оно ему как нельзя лучше подходит. Не желая больше думать ни о своих храмах, ни о том, что за этим последует, Ши Уду вытащил веер — единственная привычная вещь из прошлого, оставшаяся с ним и напоминающая ему о том, что он до сих пор Повелитель Вод, что это никуда не делось, не стерлось и не исчезло, как многое другое. Бумажные звенья раскрылись с тихим шорохом, мелодично звякнула серебряная подвеска, и знак воды словно приветствовал его своими ровно вычерченными линиями. Краска, не кровь. И цвет по-прежнему белый, без этой темноты из сна. Было глупо столь серьезно относиться к всего лишь сну, но Ши Уду почему-то так и тянуло узнать, убедиться в том, что хотя бы его веер остался нетронутым, остался таким, каким был и всегда. Не то чтобы он всерьез верил этому ночному наваждению, но поступить иначе не мог — ведь от его духовного оружия зависело слишком многое, если не все. Он еще немного посмотрел на бумажные изгибы, прошелся по ним пальцами, касаясь бережно и мягко, а потом с сожалением закрыл его. Не хотелось расходовать силы попусту, хотя желание раскрыть веер полностью, взмахнуть им и призвать воду, даже не просто воду, поток, мощный и неудержимый, было почти непреодолимым. И все же, и все же. Ши Уду никогда не позволял себе поддаваться подобным порывам, не позволил и в этот раз. Желудок отозвался голодными спазмами, отвлекая его от всех прочих мыслей. Это давно забытое, отвратительное ощущение голода, которое он рассчитывал не испытать больше ни разу. «Придется найти где-то еду. И быть предельно осторожным — то, что до сих пор мне не довелось встретиться с приспешниками Цзюнь У, еще ни о чем не говорит». И, уцепившись за эту мысль, Ши Уду заставил себя подняться и шагнуть к полузаваленному обломками камней выходу из храма.