Some Mistakes

      — А где больнее всего? — интересуется Киба, сидя на кровати Канкуро, поджав ноги и разглядывая его настенные рисунки.        Вопрос остается без ответа, и Инузука с досадой решает, что его проигнорировали, тупо уткнувшись в телефон. Секундой позже Канкуро дёргает головой, подзывая к себе ближе, а у Кибы приятно екает сердце. Он мигом оказывается с ним плечом к плечу, и знакомый аромат тут же заполняет лёгкие. Кибе снова приходится душить в себе назойливое желание бесстыдно уткнуться ему в шею.       — Ну вот, смотри. В целом, это просто неприятно, — говорит Канкуро, листая определенную папку с татушками на широком экране, — Но больнее там, где сухожилия и кости расположены ближе к поверхности кожи или сама кожа нежная и тонкая.       Канкуро листает кадры, останавливаясь на длинной виноградной лозе на ребрах девушки.       — Как тут, видишь?       Киба кивает.       — Рёбра, колени, запястья, — перечисляет Канкуро, сопровождая каждое слово подходящей фотографией, — подмышки (был только один ебнутый на моей памяти), сгибы рук, внутренняя поверхность бедра, ступни. Вот тут, мне нравится, но он еле дотерпел.       Канкуро много чего говорит, увлеченный тем, в чем действительно разбирается, а Киба все чаще отрывает взгляд от телефона в чужих руках и смотрит на лицо, оказавшееся так близко. Он делает это недолго, но часто, ради приличия время от времени опуская глаза к фотографиям. Когда Киба ещё раз проворачивает эту махинацию, старший вдруг тоже поднимает к нему глаза, не переставая говорить о чем-то своем (Инузука даже под дулом пистолета не воспроизведет и половину). Дыхание спирает, Киба моргает, как можно медленнее выдыхает и снова пырит в телефон мол "слушаю внимательно, ага".       Он чувствует, как тепло окутывает уши. Он кусает изнутри щеку и задаёт какой-то незамысловатый вопрос, чтобы дать понять, что он тоже в теме и на той же волне.       — Да, на лбу очень больно. Кожа тонкая, много нервных окончаний. Клиент как-то сравнил процедуру со сверлением черепа, но я очень сомневаюсь, что у него был такой опыт.       Киба пускает смешок.       — Ну вот тебе краткий экскурс, — завершает на этом Канкуро, — Где будем бить?       — Еще не знаю, — поджимает Киба губы в раздумьях. — Что предложишь?       — Ну, — растягивает Канкуро, — советую не исходить только из больно-небольно. Лучше перетерпеть, чем потом жалеть. Во время сеанса успеешь привыкнуть к ощущениям.       — Так всё же, — растягивает Киба в той же манере.       — На самом деле, я рисовал эскиз больше с рассчетом на спину, точнее, на часть ниже шеи где-то между лопаток, — говорит он и вдруг заводит руку за спину второго, нажимая на позвонок и обводя место вокруг, — вот тут.       Кибу как током бъет, когда он чувствует несильный нажим чужих пальцев сзади. Лёгкие ненадолго забывают, что им надо бы и дышать время от времени, а когда вспоминают, становится поздно, вдох получается немного резким.       — Мастер – ты, тебе виднее, — говорит тут же Киба, не давая паузе затянуться.       — Эй, ну так не пойдет, — возмущается Канкуро, а Инузука запоздало понимает, что руки на спине уже нет. — Ты точно хочешь тату? Ты ведь понимаешь, что не обязан его бить только потому, что это подарок?       Киба тушуется, потому что то, куда все заходит, ему не нравится. Последнее, чего бы он хотел –заставить Канкуро думать, что он просто не смог отказать, а ведь это далеко не так.       — Я хочу, — упорствует Инузука. Канкуро этого, видимо, недостаточно. — Правда хочу. Мне, если честно, все равно, где это будет. Мне нравится сам факт того, что ты правда сделал это для меня, вот и все.       Канкуро на него смотрит, складка на лбу разглаживается, но взгляд остается каким-то непонятным. Киба тоже смотрит, думая, что сказанное не должно было звучать как-то по-гейски. Не должно было, так ведь? Интонация не та? Да что такое-то?       Собаку-но наконец моргает.       — Хорошо, — говорит он спокойно, — бьем ниже шеи. Это может быть больновато моментами, но в целом, терпимо.       — Окей, — кивает Киба, стараясь не брать лишнее в голову, — завтра?       — Завтра, — подтверждает Канкуро, — надеюсь, не задержусь с клиентом. Сможешь к пяти?       Смогу и к пяти, и к десяти, и к шести утра, думает Киба. А ещё могу выделить двадцать пятый час в сутках ради тебя.       — Без проблем. Какие-то рекомендации?       — Ничего особенного. Поспи хорошо, поешь, и подготовься морально, это может затянуться, — просит он и тянется к колонке, включая ее. — Как относишься к французскому?       — Он ужасен, — констатирует Киба и видит, как Канкуро в удивлении поднимает брови.       — Ужасен?       — Ну, некоторые звуки, — уточняет младший. — Они просто отвратительны.       — За что ты так с ним? — шутит старший.       — Да блин, никогда не понимал, почему его считают самым красивым и сексуальным, — говорит Киба, скривившись. — Вообще не секс.       Канкуро заливисто смеётся, а второй снова пялится.       — А что тогда "секс"? — спрашивает он весело, а во взгляде "ну-ка, расскажи мне".       — Итальянский и испанский, например, — не теряется младший. — Намного лучше звучат.       — Хах, ну понятно, кто-то пересмотрел "Бумажного дома" с субтитрами в эти выходные, — подначивает Куро. — Отсюда, кстати, все слышно.       — Ой, ну и ладно. Все равно испанский пизже, — парирует Киба. — Зачем ты спросил вообще?       — Песню включаю, — с этими словами он снова утыкается в экран мобильного, бегло проходясь глазами по знакомым строкам, — вот, послушай.       Песня Кибе точно не знакома, но мотивы приятные, успевает он отметить.       — Кто это?       — Ты вряд ли знаешь, — заверяет Канкуро, а младший и не настаивает.       — Мне нравится бит и голос, — говорит Киба, и замечает, как уголок губ Канкуро еле дёргается вверх.       — Французский хорошо звучит в песнях.       Киба с этим согласен только наполовину.       — Блин, опять эти звуки, пиздец, все звучание портят, — бормочет он.       — Какие звуки? — не понимает Собаку-но.       — Как будто харкает кто-то.       Канкуро еле подавляет хохот. Киба смешной, да, но теперь это не так плохо, потому что заставляет второго искренне смеяться время от времени. Он думает, что готов быть смешным, если это будет хоть иногда вызывать у Канкуро улыбку.       — Le petit con, — слышится насмешливое, но вместе с тем мягкое, если такое вообще возможно, от старшего.       Киба смотрит на него в непонятках.       — У меня на курсе есть основы французского, — поясняет он запоздало.       — Ебать, — вырывается у Кибы с толикой восхищения, которая не остаётся незамеченной.       — Мне он нравится.       Кибе теперь тоже нравится, чёрт возьми.       — Ладно, не такой уж он и плохой, — сдается Инузука, а мотивы песни так и заедают в голове ровно до следующего дня, когда он собирается на первое в своей жизни тату.       Снимать футболку перед ним становится почему-то неловко. В голове мелькает мысль, что сам Канкуро раз сто перед ним светил телом, но для того это было практически естественно, а Киба, вот, всегда ждал момента, когда останется без кого-либо в качестве своего зрителя. И ну и что, что они весь день провели на пляже все вместе в одних купальниках, сейчас, при свете всех этих ламп один на один атмосфера кажется до боли интимной. И, нет, у Инузуки нет тупых комплексов, нормально у него там все. Просто он ещё сам не понял, хочет ли он, чтобы на него смотрели. Чтобы Канкуро смотрел.       Сердце бьет набатом, когда он располагается на кушетке подставляя спину. Канкуро любезно подкладывает что-то вроде подушки ему под подбородком, чтобы удобнее было устроить голову.       Киба не боится боли, он перечитал добрую часть всех форумов на эту тему и считает, что более менее вооружен. Должно быть неприятно, не более того. Да даже если и более, то срать искренне. Он и кости ломал, и головой бился (вечный повод для шуток, ага), и получал синячища, переливающиеся всеми цветами радуги. Веселое детство — кладезь знаний и источник невероятного опыта, знаете ли.       — Как у тебя с болевым порогом? — спрашивает Канкуро, натягивая черные латексные перчатки. Киба очень жалеет, когда оборачивается, потому что он не хочет это видеть, точнее не хочет думать об этом весь оставшийся сеанс.       — Нормально всё, — бубнит Киба в подушку, а сам думает, что только боли сердечные выжрали всю его темную, как эти сраные перчатки, душу.       — Отлично, — весело говорит Собаку-но, — потому что иногда бывают обмороки.       — Вот вообще не успокаиваешь, — опять же бубнит Инузука.       Канкуро хмыкает.       — На самом деле, люди слишком накручивают себя ещё до сеанса. Тысяча и одна легенда, меня так бесит это. Нервничают больше. Кому это надо?       — Да ты ж, блин, — ворочается Киба, чтобы повернуться к нему нормально, — ни разу ничего не забивал себе и говоришь тут что-то о боли.       Канкуро снова тихо смеётся.       — Справедливо, — говорит он, наклоняя голову влево, — но у меня есть глаза и уши, и могу сказать, что большинство все хорошо переносит. Я не говорю о тех, кто выбирает крайне экстремальные места.       Перед началом работы Канкуро вновь ковыряется в своем телефоне, а следом ставит его горизонтально на подставку перед лицом Кибы, невозмутимо возвращаясь к своему месту.       Какого хера, думает Инузука, когда слышит знакомые мотивы. Он инстинктивно качает головой до того момента, пока слуха не достигает такое ностальгическое "wanna be on top", а после замирает.       — Ты что, угораешь? — вопрошает Киба, выпучив глаза на экран.       — Что-то не нравится? — слышит он подначивающий голос сзади. Инузука практически видит эту ухмылку, которая, похоже, идет в комплекте с лицом старшего.       — На кой черт мне "Топ-модель по-американски"? — откровенно не понимает Киба.       — Хана, сказала, что ты тащился в детстве, — выдает ее с поличным Канкуро, а второй ушам не верит.       Хана, ну за какое зло, думает Киба, все ж хорошо было.       — Ох, бля, — ворчит он.— Ладно, оставь.       Снова хмык сзади.       "Да поделом тебе", - мелькает в голове Инузуки.       Киба чувствует характерный запах антибактериального средства, а потом и копошение, когда Канкуро начинает переводить рисунок. Чужие руки, хоть и в перчатках, приятно касаются кожи. Он старается запомнить тяжесть этих ладоней, пока игла не перебила все приятное от этих ощущений. Реалити-шоу мельтешит где-то на фоне.       — Мне больше нравилась Рейна, — вдруг говорит Канкуро совсем негромко, будто размышлял, стоит оно того или нет. Кибе на мгновение кажется, что ему послышалось.       — Ты смотрел?! — восклицает он шокированно.       — Темари постоянно включала их, когда мы делили общую комнату. Я не фанат, но "Топ-модель" ещё как-то мог выносить, в отличие от "Семейства Кардашьян".       У Кибы трясутся от смеха плечи.       — Так, малой, тихо, — просит Канкуро, а второй чувствует в его голосе улыбку, — не в твоих интересах мне сейчас облажаться.       — Ты не облажаешься, — уверяет Киба.       — Почему так считаешь? — спрашивает Канкуро, удивляясь такой уверенности.       — У тебя ахуенные руки.       Тишина.       — Вернее ахуенно способные. Вот, — исправляется Киба, пока с него семь потов сходит из-за пиздеца, который опять словесно лезет через рот.       — Ты этого не знаешь.       Киба хмурится. Он что, дразнится? Извращённый атрофированный мозг подкидывает фразы между строк. Может, он специально это? А, может, просто Киба сам тугодум, и смыслов никаких тайных нет? И не нужно узнавать, какие там способные у кого руки и что они могут.       — Остается только довериться, — находит нейтральный ответ младший.       Канкуро, кажется, там снова хмыкает. Стоит начать вести счёт, думает Инузука.       — Расслабь спину, — просят серьезным тоном. Киба пытается остановить рой мурашек силой мысли.       А когда начинается самое веселое, поджимает пальцы на ногах, потому что становится правда неприятно с непривычки. Канкуро говорит, что он привыкнет, и подбадривает всячески, стараясь отвлечь Кибу моделями, которые треть эпизода тупо ноют и срутся. Обожаю, думает Киба. А потом морщится от боли где-то ближе к позвонку. Ну бля, вот и кость.       Он дышит глубоко, глаза прищурены, а лоб сморщен. В любой момент он ждёт того же неприятного укола, а когда он настает и тело предательски вздрагивает, Киба чувствует, как канкуровские пальцы второй руки(да, те самые неебические, космические пальцы) успокаивающе гладят его плечо.       Инузука замирает, а потом прячет вишневое лицо в подушку, бормоча только себе понятное "сука".       — Ты чего? — беспокоится Канкуро.       Киба говорит, что все отлично и что он почти что привык. Но по факту он привыкает многим позже, а потом практически спокойно досматривает четвёртый и пятый эпизоды "Топ-моделей".       Практически, потому что эти чёртовы пальцы не перестают успокаивающе гладить Кибу. Канкуро, похоже, сам этого не замечает, а Инузука только лишь сильнее убеждается, в том, что его пальцы до невозможного умелые, что бы старший там себе ни думал и ни говорил.