Some Mistakes

      И всё идёт своим чередом: Канкуро помогает малому ухаживать за тату, Киба, в свою очередь, не забывает читать ему гороскопы, несмотря на "я не верю в эту ебалу, отстань". Хана заходится в восторге и теперь каждый раз, стоит Кибе оказаться спиной, тянет его футболку вниз, чтобы вновь увидеть заживающее тату. Даже Темари оценивает и спрашивает, как там оно все ощущается на практике, потому что ей на щиколотке было неприятно, что пиздец.       Всё идёт своим чередом, ровно до тех пор, пока Киба не просыпается в два пятьдесят семь ночи и не бредёт к окну глотнуть свежего воздуха. Воздух встаёт поперек горла, стоит ему лицезреть Канкуро, сидящего на полу у изножья своей кровати, как пёс побитого, с сигаретой в изувеченных руках. Взгляд цепляется за разбитую в кровь губу, ссадины на левой щеке и под бровью. В душе Кибы закрадывается вырывающееся наружу беспокойство.       — Блять, — почти неслышно ругается Канкуро, когда, наконец, поднимает застывший взгляд к окну.       — Блять, — соглашается Киба, ещё раз оглядывая старшего с ног до головы на предмет повреждений.       Младший без лишних слов перелезает из своего окна к соседскому, а Канкуро, вот вообще не удивленный, драматично бьётся затылком о край кровати, пырит в потолок и уже мысленно прокручивает в голове "ну сука" с привычном хмыком, выдающим вялую полуулыбку.       Киба встаёт на ноги, миновав чужой подоконник, отряхивает коленки и смотрит. Канкуро, наконец, медленно открывает глаза, не сводя их с потолка, и одной затягой заканчивает с сигаретой, другой рукой развеивая дымку. Вторую сигарету он намеренно не достаёт, хотя младший уверен, что достал бы, не будь его рядом.       Заебал с этой заботой, думает Киба, но в душе приятно от каждого "ну уж нет, малой, ты со мной не закуришь".       Когда их взгляды встречаются, Киба совсем теряет под ногами почву. Глаза у Канкуро, чем-то опечаленные, выдают дикую усталость, но едва ли физическую. У того, что-то непонятное на душе, думает Инузука. Что-то, что, может быть, он уже видел, но сейчас уже не скинет на "просто показалось". Сейчас – заметно, сейчас – слишком читаемо, без тени сомнений.       Киба давит в себе желание, прижать его к себе сильно-сильно, но мысль, что это будет лишним, что заставит Канкуро чувствовать себя неловко, хуже, задвигает эту идею туда же, куда и все его тупые хотелки.       Он не знает, что делать. Совсем. Стоит изваянием, мешкает, а потом медленно вдохнув, садится рядом, сохраняя некую дистанцию. Он даёт второму решить, что, в итоге, с ней делать.       — Надеялся, спишь, — говорит Канкуро первый, но, как бы тот ни старался звучать бодро и беззаботно, истощенность и грусть выдают его с головой. Старший, нарочно или нет, оказывается чуть ближе.       — Спал, — подтверждает Киба. — Я опять уснул вечером. Полностью похерил свой режим.       Режим сна, питание и психику немного, из-за марафона фильмов ужасов на днях, думает про себя Киба.       — И куда тебя такого бодрого девать? — задаётся вопросом Канкуро, а в голосе слышатся едва уловимые веселые нотки. Инузука хочет ответить "ты мне скажи", но давит в себе данный порыв.       — Не знаю. Пока что я здесь, — отвечает он, решая сразу спросить, о чем думает, как только увидел Куро, — Кто тебя так?       Киба слышит его вздох. Видимо, понимает, что раз малой здесь, бодрый и полный, блять, сил, разговора не избежать.       — Один ублюдок в клубе.       — Мне кажется, — прерывается Киба, оглядывая его содранные в кровь костяшки на руках, свисающих с согнутых колен, — ему досталось больше.       — Я старался, — горько усмехается Канкуро.       Тишина ложится бетонным грузом на плечи. Киба сминает свои пальцы. Ему хочется спросить, но он не знает, как лучше подойти. Это все не похоже на простую идиотскую потасовку в баре, здесь явно что-то ещё спрятано между строк.       — Что такого нужно было сделать, чтобы так отхватить? — осторожно спрашивает Инузука.       Киба снова слышит вздох. Он косится на профиль искаженного усталостью и тоской лица и замечает, как играют желваки на его скулах. В любой другой момент он бы посчитал это горячим, но сейчас он бы хотел, чтобы Канкуро не был таким напряжённым.       — Ударить кое-кого когда-то очень важного мне, — отвечает тот тише.       "Когда-то очень важного мне" — проносится в голове Кибы повторно. Бывшую? Инузука с досадой думает, что да.       — Девушку? — решается уточнить он.       — Да, — произносит Канкуро, а младший смотрит на него и держит самое, как ему самому кажется, беспристрастное лицо, хотя внутри все выворачивает от не самого приятного предчувствия. — Это все очень... Не особо приятно, в общем. И не сказать, что интересно. Поебота, на самом деле. Ненавижу это все. Долгая история.       — Зато теперь ты знаешь, куда меня такого бодрого девать, — улыбается Киба, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой. — Поделишься?       — Оно тебе надо? — спрашивает старший, выгнув бровь.       — Я думаю, оно надо тебе.       Канкуро пускает незлой смешок.       — Ты этого не знаешь, — уже излюбленная фраза старшего, как успел заметить Киба.       Ну теперь-то я понял, что знаю одно большое нихуя, думает он.       — Я предполагаю?       — Я даже не знаю, с чего начать, — признается Канкуро, разглядывая свои ладони, — честно.       — С чего хочешь, — с этими словами Киба берет с пола открытую пачку сигарет и начинает изучать ее, чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей, вызванных небольшим откровением.       — Положи, — строго просит Канкуро.       — Да все, я просто смотрю, — защищается Киба.       — Смотрит он, — бурчит старший и отбирает пачку, бросая ее на другой край кровати. Кибу это забавляет.       А после наступает тишина. Инузука не знает, хорошо это или плохо, собирается ли тот с мыслями или вообще ничего не собирается рассказывать. Он лишь успевает спросить, обработал ли Канкуро раны, а после того, как тот кивает, снова настает эта тяжёлая пауза.       — Лет в одиннадцать влюбился в одноклассницу, — начинает он не торопясь, а Киба набирает в лёгкие воздуха, устраиваясь поудобнее. — Сильно. Я не буду затирать про первые чувства, как тряслись коленки и пульс учащался, я думаю, ты понимаешь. Долго добивался. Но в начале стеснялся очень. Она как-то заколку обронила, а я подобрал и несколько недель не мог решиться с ней заговорить, чтоб вернуть ее. Потом чуть повзрослел, как-то осмелел, пару лет писал записки, говорил, какая она красивая. Она не проявляла особого интереса, но и не воротила нос, присматривалась что-ли. Да, думаю. Проверяла на надёжность. Стоит, наверное, уточнить, что в это время я уже не был таким крупным, а то думаю, она вряд ли на меня бы посмотрела. Красивой девушке всегда есть из кого выбирать.       — Ты был милым, — протестует Киба.       — Да брось, — отмахивается второй.       — Ну правда.       — Отстань.       Киба не может сдержать улыбки. Канкуро закатывает глаза, абсолютно не убежденный.       — Что потом? — спрашивает Киба, хотя чувствует горький ком в горле и как неприятно зачастило сердце.              — Много чего, — продолжает рассказ он. — В общем, с n-ой попытки, лет в тринадцать у меня получилось. Пиздец, я не знаю, как описать, насколько я был счастлив. Темари открыто ахеревала с того, как я лужицей растекался, стебала постоянно, пальцем у виска крутила, все в ее стиле. Тоже не буду расписывать, несложно представить.       Киба кивает.       — Я был абсолютно зелёным. Во всем, нет, серьезно. Во всем. Я не умел целоваться. Она научила. Я так долго за ней бегал, что когда догнал, не знал, что делать. Это было очень смешно, для Темари, по крайней мере, точно. Но она тоже старалась меня направить.       Киба слушает. Слушает, внимая каждому слову, стараясь ничего не упускать. "В мелочах все самое главное", — говорила бабуля. Киба начинает ее понимать.       — Как я боялся сказать что-то не то, сделать что-то не так. Даже тронуть лишний раз. Ладони потели, когда она брала меня за руку. Лет в шестнадцать стали первыми друг у друга, и с нулевым опытом в сексе, мы конкретно лажанули. Блять, это было ужасно. Ужасно неловко, мне было страшно сделать больно, и не зря, потому что ей было, хоть я старался быть максимально осторожным. Мы потом неделю не общались, я себе надумал всякого, разнервничался, крыша ехала. Потом все, конечно же стало лучше. Намного лучше. И я привык к ней. А мне нельзя привыкать, Киба, никак нельзя.       Киба не может скрыть грустной улыбки. Он смотрит на Канкуро, и видит человека, которому все ещё больно, который одной ногой ещё там. В том времени, где все начиналось.       — Почему? — спрашивает он, догадываясь.       — Да потому что. Я отдал ей всего себя. Столько всего рассказал, постоянно думал, как порадовать, куда сходить, что подарить. Сейчас понимаю, что ничего для себя не оставил, а когда, все кончилось, а кончилось все хуже некуда, я почувствовал себя максимально опустошенным.       Киба молчит, уткнувшись в одну точку. И думает, что не завидует ей, кто бы она там, блин, ни была, потому что проебать такого парня, нужно ещё умудриться.       — Если все было хорошо, что пошло не так?       — Ей оказалось меня мало, — говорит Канкуро, выделяя последнее слово, будто ждал этого вопроса с самого начала.       Что за нахер, думает Киба, ничего не понимаю.       — Чего?       — Я ей надоел. В какой-то момент, я до сих пор не знаю в какой, потому что это выяснилось многим позже, она поняла, что является би. Я без понятия, с кем она была, куда уходила, что делала. Но все это она продолжала делать, когда ещё встречалась со мной. И пазл сложился, она, оказывается, столько раз обманывала меня. А когда все выяснилось, меня прорвало. Я искренне не понимал, в чем проебался, винил себя, но сейчас всё больше осознаю, что я не был виноват. Она тоже не была виновата, что остыла, но не нужно было это скрывать от меня. Она сказала, что не могла так легко порвать, что я был ей дорог, хоть и по-другому теперь. Но бля, хуйня, близким не врут, близких не наёбыают! Я бы, блять, все понял.       Киба слушает, хмурит брови, смотрит в глаза напротив, в которых будто выключили свет, и снова думает, какого вообще хера. Он начинает злиться на незнакомого ему человека все очевиднее для себя.       Да пошла она нахуй!       — Мне жаль, Канкуро, — единственное, что он говорит, но думает гораздо больше.       — Мы расстались год назад и с тех пор...       — Ты куришь? — предполагает младший.       — Если бы только это, — Канкуро замолкает, думая, стоит ли продолжить. Киба не давит, давая ему решить самому.       — Я не знаю, со сколькими я перетрахался после, — начинает Канкуро, у Кибы брови лезут наверх, а взгляд становится нечитаемым, — Я просто кукухой поехал. Большую часть свободного времени проводил в затхлых барах и клубах. Я мало что помню, это все как огромная черная дыра в моей жизни. Чуть меньше полугода я страдал хуйней, перекручивая все воспоминания как всратую пластинку, запивая все хер пойми чем. Темари психовала, причем оправданно. Мне до сих пор так стыдно перед ней, боже, я просто... Она ночами не спала, пока я сидел в обнимку с унитазом, она, блин, заходила каждые полчаса, чтобы проверить не захлебнулся ли я в своей же рвоте. Постоянно прикрывала перед отцом. Заставила провериться на венерийку, лишняя информация, я знаю, но я даже, блять, с парнями...— Канкуро не договаривает, прикрывая глаза и тяжело выдыхая, утыкается затылком в край кровати.       Киба замирает, когда понимает, что он там с парнями... Ему становится стыдно за то, что он радуется этому откровению, видя в этом шанс для себя. Но он не может отрицать того, что это не так.       — Я, блять, просто... Я был только с ней, больше ни с кем. Она была первой у меня во всем, а я так старался соответствовать, что даже не смотрел на других. Ни на кого. А когда все кончилось, я подумал, с хера ли вообще это все было? Моя тупая башка, видимо решила, что я столького себя лишил, что захотела заполнить все пробелы всего за пять месяцев.       Киба ему сочувствует, правда, но вместе с тем...       "Она была первой во всем"       Ну пиздец, думает он, такое легко не перебьешь.       — Увидел ее сегодня в клубе, куда пошел с однокурсником. Я не собирался подходить, не собирался здороваться, я, блять, пиздец как разочарован с тех пор и ничего от нее не хотел вообще. Но этот хер, с которым она сейчас, зарядил ей по лицу при всех, и я сорвался. Киба, я никогда ее не бил! У меня мысли такой не было, даже когда мы жестко срались, и в последний раз тоже, когда мы наговорили друг другу лишнего.       — Урод, — выплевывает Киба, и тут он честен. Если бы кто-то ударил Хану или маму или... Да кого угодно. — Вы с ней говорили после?       — Немного. Она, мне кажется, пыталась что-то сказать еще... На секунду мне показалось, что она посмотрела на меня, как раньше, — Канкуро говорит с сомнением, поджимает губы и напряжённо смотрит в пол.       Кибе это все не нравится.       — И ты...       — Нет, нет-нет-нет, я не вернусь к этому больше. Я сделал, то что должен был из уважения к тому, что было столько лет и все, — он звучит убедительно. Звучит, как человек, который все для себя уже давно решил, и Инузуке становится легче.       — Не каждый бы вступился, — замечает он.       — Может быть. Просто, — вздох, — просто, я думаю, я бы мог полюбить ее. По-настоящему. Так чтобы навсегда. Я был настроен на будущее с ней, поэтому старался. Очень. И я правда боюсь, что в итоге...не смогу дать человеку, который будет потом, столько же. Боюсь, что я себя исчерпал. Да, блять, я знаю, что мне только девятнадцать и вся жизнь впереди, мне Темари уже мозги этим выела на пару с Гаарой, но, чёрт, я просто чувствую это и все. Будто все светлое, что могло быть от единения с кем-то, высосали, и я больше так не смогу.       Киба смотрит на него долго-долго, а на душе будто кошки скребут.       Ты мне нравишься, думает он, нравишься.       Она виновата сама.       — Не зарекайся. Ты ж сам сказал, что только год прошел, — старается поддержать его Киба, а в голосе столько недосказанности.       — Да, ты прав. Но я лишь хотел честности. Было бы больно, но точно не так всрато, как в итоге. Она сказала, что я ее душу. Что меня ей мало и вместе с тем слишком много, и она задыхается. Что это, блять, значит? Кому тогда будет со мной хорошо, если человек, с которым я был шесть лет, говорит, что со мной вот так? Если она себя так чувствовала, надо было об этом сказать, наверное, нет? Или легче искать кого-то на стороне, нежели решать проблемы вместе? Схера ли вообще какие-то отношения, если в них есть ложь? — Канкуро начинает закипать.       Киба думает, что он абсолютно прав. А ещё он понимает, почему он все это время был зациклен на честности, будь то даже простая игра. Канкуро не любит ложь, значит Киба не будет врать.       — Ты мне нравишься, — говорит он уверенно, смотрит прямо в глаза, а некотролируемое сердце заходится в попытках проломить ребра.       Я здесь, и я честен.       — Киба, — уязвленно шепчет Канкуро с наклоном головы.       Тишина теперь душит, младший не даёт ей сломить его настрой.       — Очень нравишься, правда, — продолжает он, пока хватает смелости, — Я, я думаю, что она была неправа и будет жалеть, что все проебала. Я бы всю жизнь жалел.       — Киба, пожалуйста.       — Нет, подожди, я серьезно, — не унимается он.       Нельзя упускать момент. Нельзя!       — Ты ценишь честность, я честен. Мне нравится твой характер, нравятся твои руки и все, что ты ими способен сотворить. Мне нравится твой голос, и когда ты серьезный. Нравится, когда о чем-то думаешь, нравится, когда ты весь такой холодный, но не чураешься чмокнуть Темари в щечку, когда она моет посуду. Нравится, что ты всегда высказываешь свое мнение, что не боишься показаться нудным. Мне нравится твой взгляд и что всегда смотришь в глаза, когда с кем-то разговариваешь. Нравится, как гладишь Акамару и подкармливаешь его втихаря, даже когда я прошу так не делать. И много-много всего...       — Киба, пожалуйста, хватит, — голос сквозит непонятной болью, и Кибу это немного отрезвляет.       — Но почему? Я не буду просить многого, можно ведь попытаться?       Но не настолько, чтобы действительно прекратить.       — Киба, я не могу! — уже настойчивее восклицает Канкуро.       У Кибы разрывается сердце. Словно зарядили пощечиной. Звенящая тишина почти сводит с ума.       — Я тебе совсем не нравлюсь, да? — уязвленно спрашивает он, а во взгляде глубокая печаль и огорчающее осознание.       — Это не совсем... Бог ты мой, прости, ладно? — Канкуро закрывает руками лицо, приглаживает волосы, чуть за них дёргая, и снова шепчет "прости".       — Ты не должен извиняться, зря я вообще это, — тараторит Киба, вставая, чтобы скорее отсюда убраться к чертям собачьим. — Блять, это ты извини. Я придурок.       В глаза он смотреть больше не может.       — Ты не придурок, — настаивает Канкуро.       Киба в это ни за что теперь не поверит.       Я, блять, все испортил, думает Инузука.       — Нет, я идиот, мне лучше уйти.       — Тебе это все не нужно, поверь мне, — последнее, что говорит Канкуро, абсолютно в этом убежденный.       — Ты этого не знаешь, — парирует Киба, не оборачиваясь. В голосе нет обиды, в голосе нет жестокости. Но Киба понимает, что что-то в нем, заставляет Канкуро застыть без слов.       Он уходит молча, не видя удивленных грустных глаз старшего, оставшегося сидячим на полу.