Some Mistakes

      Киба, наверное всё-таки, соберёт свои манатки и переедет жить в гостиную, потому что он, мать вашу, теперь вообще не знает, как возвращаться в свою комнату. В первый раз в жизни диван кажется таким удобным, а вариант снести к чертям свои четыре стены – таким заманчивым.       Нет, мир не разорвался на две части, почва под ногами ещё устойчива и не намерена разваливаться, но каким же идиотом он себя чувствует, о боги!       Первое о чем он думает, что не будет ни в коем случае плакать. А потом вытирает мокрое под носом бумажной салфеткой из оставленной здесь кем-то сумки. Пять минут бесшумно похныкать, не более, наставляет себя Киба.       Но кто засекает?       В итоге, щеки жжет от соли, а в правой ноздре будто пробка от вина, дышать нечем. Он понимает, что если сейчас не прекратит, завтра может не показываться семье со своим опухшим еблетом и глазами как от конъюнктивита.       Как девчонка. Как первоклассница, нахуй.       Киба понятия не имеет, как объяснить своим, почему он оставил свою ахеренно удобную кровать, кинул Акамару и валяется в гостиной заплывший, отёкший и подавленный.       Себе бы объяснить, для начала.       Акамару, кстати, очень не хватает, и салфетки кончаются. Его истерика тоже понемногу идёт на спад. Начинается нечто похожее на мозговую деятельность, но Киба боится загадывать наперед.       Когда дело доходит до самоанализа, Инузука понимает, как сильно сейчас хочется чего-нибудь покрепче чая. Ну или маминой оплеухи, чтобы уж прям совсем не загнаться в самокопании.       Если ему и было немного досадно раньше, что он видит свое тату лишь через зеркало, то сейчас он считает, что набить ее на спине было, наверное, лучшим решением. А то бы он совсем раскис, вспоминая, как пальцы успокаивающе гладили его, а сам рисунок только бы намертво заключил его в оковы воспоминаний.       Киба чертыхается и поворачивается набок, когда слеза стекает прямо в ухо. Он открывает для себя одну из психологических пыток – из раза в раз прокручивать в голове диалоги, пока не доберешься до места, где сильнее всего проебался. Пока получается посредственно, кажется, что он проебался везде. В голове крутится одно лишь "Киба" огорченным голосом Канкуро, и этого достаточно, чтобы вызвать новый поток слез, а раньше он так любил, когда тот называл его по имени...       Инузука не знает, что и думать, из всей вереницы своих чувств и мыслей он пытается выделить что-то конкретное, но даётся тяжело – всё спуталось шерстяным клубком. Наконец, он решает начать с того, а с хера ли он вообще это сделал –признался.       Неужели только потому что Канкуро заикнулся (хоть и косвенно), что спал с парнями?       Вот только, блин, под влиянием момента, когда был в стельку, накурен, угашен и совсем не ведая, надо оно ему в действительности или нет.       Вау, Киба, прям зелёный свет, не так ли? Бери и действуй.       Или, может, он решил, что раз у Канкуро так все херово кончилось в первый раз, то сейчас Киба придет, выдаст всю подноготную своих светлых чувств, Канкуро все свои старые раны мигом залатает, и они вместе ускачут, держась за руки, в закат?       Киба теперь думает, что он инфантильный придурок, черт его дери.       "Я ей надоел", — проносится в голове чужим голосом, и поток обрывков канкуровских фраз уже не остановить.       Может, тот боится того же самого? Не знает, насколько кого-нибудь другого хватит? Боится начинать что-то с самого начала? Ведь, у многих в первые месяцы все складывается удачно, а потом у кого как, вплоть до полного краха. Киба теперь осознает, почему Канкуро не согласился просто "пробовать", как он сам ему и предложил, и он его в этом не винит. Только себя, ведь даже в себе самом он не сказать, что уверен полностью.       "Я так долго за ней бегал, а когда догнал, не знал, что делать."       Киба, кажется, теперь это тоже чувствует и понимает, что поторопился. Понимает, что, если бы что-то между ними и началось, а потом вдруг, так же быстро закочилось, то уже встречаться глазами у окна было бы словами не описать как неловко. Если уже не так.       Киба осознает, что Канкуро переехал, отчасти, чтобы начать все сначала, чтобы оковы старого больше не тянули его цепями назад. Киба понимает, что отношения между теми, кто живёт напротив друг друга – риск, на который будучи не уверенным, идти не стоит. Это не тот случай, где можно просто "пробовать". Он с нарастающей дырой в сердце начинает осознавать, что теперь все не будет так непринужденно, как прежде, и думает, где, блять, была его голова в момент, когда он сказал то, что сказал, толком не прощупав почву.       "Кому тогда будет со мной хорошо, если человек, с которым я был шесть лет, говорит, что со мной вот так?"       И Киба сам, зеленее петрушки, без всяческого опыта серьезных отношений, действовавший исключительно на своих инстинктах, посчитал, что вот он, да, именно он готов, что он не облажается и все будет просто замечательно. При том что знакомы они от силы пару месяцев, и в действительности друг о друге только-только начали что-то узнавать.       "Я думаю, я бы мог полюбить ее. По-настоящему. Так, чтобы навсегда. Я был настроен на будущее с ней, поэтому старался. Очень."       При одной лишь мысли об этом, сердце в тиски сжимается. Киба глубоко вдыхает и оказывается на другом боку, упираясь красными глазищами в спинку дивана. На кровати явно удобнее, думает Инузука и дёргает затекшим плечом. А ещё он думает, что зря понадеялся на то, что случайный секс с парнями мог как-то сильно изменить восприятие Канкуро относительно своего будущего с ними. Он не сказал, что они ему нравились, не сказал, что хотел бы чего-то серьезного с каким-нибудь из них. Он много чего не сказал, по сути, но если Канкуро видел будущее с ней, с красивой молодой девушкой (это, блять, все, что он о ней знал), то это точно не подразумевало аналогичного с кем-то своего же пола. С кем-то, с кем будущее совсем размыто и непредсказуемо. Свое шаткое положение, как гея, Киба всегда осознавал, но старался об этом много не думать. Очень зря, видимо.       "Сейчас понимаю, что ничего для себя не оставил".       Киба это тоже усердно обмозговывает, но приходит к выводу, что до конца поймет, только когда придет с опытом.       "И я правда боюсь, что в итоге...не смогу дать человеку, который будет потом, столько же. Боюсь, что я себя исчерпал".       И может, он ещё не готов, но старается? Правда старается с тех пор восстановить все свои ресурсы, найти в себе желание начать все по новой, отыскать в себе силы вновь кому-то раскрываться, не боясь, что отвергнут. Не страшась, что он станет надоедливым, что его снова станет много. Или мало.       "Я привык к ней. А мне нельзя привыкать, Киба, никак нельзя."       И Инузуке интересно, привык ли он к нему? Привык ли натыкаться на него, стоит высунуться из окна? Привык ли к лаю Акамару или что он читает ему вслух эти дурацкие гороскопы? Привык ли, что тот временами целыми днями сидит у них и спорит о всяком с Темари? Что можно спокойно попросить помощи, ведь Киба не откажет? Что он без спроса может перелезть в чужое окно и позволяет Канкуро делать то же самое? Что приходится тушить сигареты раньше положенного?       Привык ли он к такому типу отношений? Друзьями же они были, верно?       Верно. Зато сейчас непонятно нихуя.       Или может, Канкуро себе и это запретил – думать о чем-то большем? Может, он привык к нему, но не стал подпускать ближе, потому что Кибы и так становилось через край, причем настолько, что он перестал за этим поспевать, а когда понял, что тот слишком близко и рвется ближе, оттолкнул.       Ведь ему иногда, ну на самую малость, казалось, что на него тоже смотрят как-то по-другому. Киба чувствовал исходящее тепло, хоть и не слишком явное. Как спичечный огонек, который постепенно разрастался... И, кажется, теперь потух.       А, может, кто его знает, Канкуро просто не смотрел на него как на парня и никогда не посмотрит? Может он просто "малой" для него, лишь сосед, с которым можно перебиться парой фраз и нет никаких подтекстов, скрытых от глаз?       Может, Киба все это просто себе придумал, а весь ответ на поверхности — он придурок, и он ему не нужен в том плане, о котором грезит младший. Ему просто нужен был друг на новом месте, а он и это похерил.       Он приходит ещё к одному выводу: он этого не узнает, если не спросит, верно? Все карты выложены, скрывать больше нечего, хуже уже вряд ли будет, так почему нет? Если этому и суждено закончиться, то не лучше ли сделать это по совести? Киба ещё хочет спать на своей кровати и у него нет никакого желания задвигать шторы до конца своего проживания в этом доме. Он не хочет аналогичного для Канкуро.       Как только он начинает прикидывать примерные варианты того, что собирается ему сказать, слуха запоздало достигает скрип половиц.       "Ну пизда", — думает он, когда не успевает прикинуться трупом.       — Ты чего тут делаешь? — слышится удивленный шёпот Ханы.       Киба чуть сильнее жмется к спинке дивана и очень надеется, что ему не придется поворачиваться к ней лицом целиком.       — Сплю. Ты тоже иди, — выговаривает Киба, и сокрушенно жмурится, понимая, насколько же убого сейчас звучит его голос. Словно кошки горло изнутри исцарапали.       Его пугает оглушающая тишина, которая длится недолго, но для него словно вечность.       — Киба, — обеспокоенные нотки в ее голосе добивают его. — Киба, — повторяет Хана чуть строже, а сам он хочет сквозь землю провалиться.       — Нормально все, — бурчит он в подушку, которой накрыл от стыда лицо, — чего ты вышла так поздно?       — Сейчас полшестого утра, — скептически ведёт бровью Хана, — воды хотела попить.       Киба тяжело выдыхает в подушку ртом, потому что не хочет позорно шмыгать носом. Он знает, что она знает, что он ревел, уже поздно с этим что-то делать. Он ждёт момента, когда Хана тактично, решит пройти дальше на кухню, а потом – так же бесшумно подняться к себе. Но они оба знают, что этот исход событий далеко не из их оперы.       — Ты, блин, там плачешь? — спрашивает она напряжённо, а Инузука слышит приближающиеся к нему шаги. — Ей, — Хана касается его плеча, второй рукой отнимая чуть влажную подушку. Киба решает, что смысла сопротивляться уже нет, только хуже будет.       — Не плачу, — бурчит он, отводя глаза.       — Не ври, — отвечает сестра. — Истратил все мои салфетки.       Киба на это хмыкает, Хана тоже старается не наседать и еле приподнимает уголки губ в слабом подобии улыбки, но в глазах читается тревога.       Младший пырит в потолок, понимая, что уже в действительности светает. Он ещё раз повторяет, что все нормально, заебись, и беспокоиться ей не о чем, а Хана еле подавляет в себе желание дать ему по лбу.       — Чего нормально-то? Ты обожаешь свою кровать. И ты бы не лег здесь без Акамару, — причитает она все тем же шепотом, но уже настойчивей.       Кибе крыть нечем.       — Ты поссорился с Канкуро? — и снова не в бровь, а в глаз. Младший хочет удавиться.       — Не ссорились мы, — бычит Киба, но на сестру упорно не смотрит.       Хана, нахмурив брови и поджав челюсть, изучает его пытливым взглядом ещё пару мгновений, но после, кивнув каким-то своим мыслям, шепчет "ладно".       — Мы ещё поговорим об этом, — предупреждает она и уходит на кухню, а Киба, надеясь, что на этом все и он может вернуться к своим страданиям, кутается в одеяло с головой, чтобы, наконец, задохнуться. Он почти уверен, что это "потом" вряд ли когда-нибудь настигнет его, но "почти" – очень коварное слово.       Глаза начинают слипаться, он отгоняет последние непрошенные мысли нахер, когда снова слышит шорох шерстяных тапочек в его сторону.       — Двигай попу, — приказывает Хана мягко, но решительно, когда Киба поднимает лохматую голову и смотрит, как она, в своей любимой доисторической пижаме с Сейлор Мун, ставит две чашки горячего чая на столик. Младшему становится стыдно, когда она начинает собирать со всех мест его салфетки в слезах и соплях.       — Ну, — подгоняет его она, а когда Киба поднимает на нее свои большие блестящие глаза, наверное, впервые, за все время ее пребывания здесь, то видит грустную снисходительную улыбку и понимающий взгляд. Киба двигается, а потом выползает из своего кокона, садясь с краю.       — Что будем смотреть? — спрашивает она так, будто это обычный вечер после работы, а не ранее утро. Хана садится рядом, поджав ноги.       — Сумерки, — подаёт голос Киба. — Первые, — уточняет он после паузы.       Девушка поворачивается к нему и смотрит на него почти испуганными глазами.       — Ты точно не хочешь рассказать мне, что случилось?       Младший мотает головой.       — Ты же не любишь эту часть, — продолжает она неверяще, — говоришь, что она тупая.       — Она тупая, — соглашается Киба безапелляционно, — но я хочу это дерьмо прямо сейчас.       Хана ничего на это не говорит, но в воздухе вертится "ни слова больше", когда она быстрее, чем Киба успевает осознать, включает фильм.       — Иди сюда, — просит она, разводя руки в стороны.       — Ну Хана, — хнычет он, вспоминая, что так они смотрели все фильмы, когда ему было лет девять.       — Иди, сказала.       — Ну блять, — вздыхает он и показушно закатывает глаза, когда оказывается к ней спиной в ее теплых объятиях. Она обвивает его родными руками и укладывает свой подбородок ему на голову.       После недолгой неловкости, он привыкает и даже расслабляется, хмыкая на определенных глупых, по его мнению, моментах.       — Ему, кстати, лучше намного в третьей части, — говорит Киба, спустя какое-то время.       — О да, я знаю, — отвечает Хана, но интонация странная, насмешливая какая-то. Киба нутром чует, что что-то не то.       — Что я такого сказал? — спрашивает он, не оборачиваясь.       — Ничего. Я просто знаю, что он тебе нравится в третьей части, — начинает она с улыбкой. — И не только в третьей, — пауза, — да и не только он.       Киба хмурится в плохом предчувствии.       — Ну и что парни, в принципе...       У Кибы глаза лезут на лоб, а сердце заходится в панике.       — Ты знаешь? Как долго?! Я ведь никогда никому...       — Киба, родной мой, солнце, — Хана кажется абсолютно спокойной и довольной тем, что попала в цель, — я это поняла ещё, когда спросила, кто тебе нравится из вампирш в Сумерках, а ты сказал Джаспер.       — Мне было десять! — защищается младший.       Хана даже не думает размыкать руки и все так же прижимает его крепко к себе, целуя в макушку.       — Вот именно! Тебе даже тогда нравились загадочные парни, боже ж ты мой, — умело парирует она, а Киба изо всех сил старается игнорировать прямую отсылку к Канкуро.       Младший ничего не находит для ответа, все еще пребывая в прострации от осознания того, что сестра давно все просекла, поэтому Хана решает сама добить начатое:       — Ты можешь не бояться мне что-то рассказывать, ладно? Это не проблема, ни разу, честно. Я бы даже не заикнулась, но без этого ты вряд ли сможешь легко чем-то делиться. Я здесь, я знаю больше, чем ты думаешь, и мне абсолютно все равно, кого ты там предпочитаешь, ясно?       И в душе Кибы разливается тепло, он берет ее руки в свои и сплетает пальцы, пока она трётся носом о его макушку. Он чувствует себя, как в детстве, когда говорил всем, какая у него крутая старшая сестра, и все, кто его тронет, знатно отсосут. Ну не так, конечно, он говорил, но суть ясна.       — Я, если честно, вообще не понимаю, как можно выбирать между Эдвардом и Джейкобом, когда есть Карлайл, — снова подаёт голос Хана. Киба заливается громким смехом, а она еле-еле успевает закрыть ему рот ладошкой, — Да я, блин, серьезно, это просто ходячий секс в кадре! Врач, к тому же, ебаный свет!       Сестра, бесспорно, поднимает ему настроение, за что Киба ей безмерно благодарен, но он много о чем ещё думает: и в процессе фильма, и когда вновь ложится на диван, хотя Хана по доброй памяти предлагает ему перелезть к ней "как раньше". Он думает о всяком но решает точно одно – он пойдет и поговорит с Канкуро, как только представится возможность, Киба не будет с этим медлить.