Some Mistakes

      "Ошибки - это хорошо", — говорила бабуля, но что в них хорошего Киба не выкупал.       То, что мозги он себе все сделал непонятными мыслями, было очевидно ещё Хане, когда он сидел скованный и будто где-то далеко отсюда, тщетно пытаясь отключить свое сознание и посвятить всего себя вампирской саге.       Когда он просыпается, а просыпается он тяжело, первое, что он делает – проходится ладонью по полу в поисках телефона. Осознание всего произошедшего приходит не сразу. Единственное, что он подмечает – дома пусто: не слышно копошения на кухне, свет везде выключен, лишь один Акамару усердно грызет резиновую утку в метре от него. Киба очень надеется, что его покормили, потому что вставать ему сейчас совсем не улыбается. Время показывает двадцать минут четвертого, и только тогда Инузука думает "ну пиздец", со смирением принимая безжалостную лавину вчерашних мыслей.       Некоторое время, он ещё ковыряется в соцсетях, отвечает Наруто на мемы, пробегается глазами по групповому чату, а потом мониторит страницу Канкуро в Инсте, где он был онлайн часа четыре назад, и убеждается, что тот на работе. На секунду зависнув, он заходит в их чатик и пялится на последние сообщения, в котором он крыл одного фриковатого клиента.       Киба не хочет думать о том, что больше таких переписок не будет. Инузука еле как заставляет себя встать, шею неприятно ломит – уснул в херовом положении, не иначе. Он плетется наверх серой тенью, берет сменную одежду и по привычке закрывается в ванной.       "Ошибки – это хорошо", — снова крутится в голове, когда вода приятно льет сверху. Мурашки бегут по коже, он жмурится и даёт каплям стечь по лицу, потирая шею.       Ошибки – это хорошо.       Хорошо.       Киба хмыкает, когда вспомимает, что расположение их домов – уже нехилый такой проеб.       Легенда гласит, что близкие по родству семьи когда-то решили построить дома рядом, но настолько с этим просчитались, что заебали друг друга, почти сразу, как их обжили. Это сейчас у каждого есть свой дворик и маломальская перегородка, а раньше они были чуть ли не одним целым.       Но это их проблемы, думает Киба. Ему всегда было параллельно, что там у соседей, до одного вот конкретного. Инузука, думает, что и четверти взаимодействий с Канкуро не было бы, если бы дома стояли также, как стоят все остальные. Хороший проеб, заключает Киба, восхитительный.       Он вспоминает, как недавно позорно грохнулся со стремянки, когда переклеивал неровный уголок обоев, как Канкуро тогда не на шутку испугался и сам мазюкал ушибленную коленку чем-то вонючим. Настолько "малым" Киба себя ещё не чувствовал, посему стыдоба была несусветная, но после в памяти мелькает каждая родинка, которую он успел разглядеть на чужом обеспокоенном лице. И пальцы. Пальцы, которые проходились по отдающей болью коже. Он бы так до скончания веков просидел или же сто раз коленки перебил, честное слово.       Дальше память подкидывает тот всратый лайк на кошачий попец, и Киба несильно стукается лбом о кафель, чтобы заглушить возгласы стремительно накрывающего его стыда. Но зато, подмечает он, это положило начало их общению в сети. Чёрт его знает, когда бы Киба осмелился сделать это сам.       Он думает о первой сигарете, которой затянулся так, что после чуть не выплюнул лёгкие. А потом – о теплой руке Канкуро на своей спине, и что в тот же самый момент решил, что сигарет в его жизни не будет.       Он вспоминает все мелкие перепалки с Темари. А потом – его пальцы в своих волосах, сжимающие в усмиряющем жесте. Ох, как Киба от этого патокой растекается, кто б знал.       А про то, сколько раз он попался за разглядыванием у окна Канкуро, можно промолчать. И, может, он бы не был "смешным". Может, и сложилось бы все иначе, ну помог бы Киба и помог с ремонтом. Но, не показав малой первоначального интереса, было бы все так же? Вряд ли, думает Инузука, было бы иначе, и не в его пользу.       Хорошо, бабуля, я начинаю понимать тебя.       И, может, и у остального есть шанс? Киба чувствует, что это не конец. Да, херню он сделал, признает, но куда хуже-то? Ведь проебы значат, что ты пытался, что сделал все, что смог и от тебя зависело. Проебы важны, они нужны, шишки свои нужно набивать самому, пока другие не поставили их тебе, когда не будешь ждать.       А Киба чувствует, что сделал не все. Он ничего и не сделал, по сути-то. Только сказал не то и не тогда, когда нужно было. Он чувствует, что нужно исправлять все сейчас, пока свежо, пока есть, что сказать, и с этой мыслью он выясняет у Темари в сети время возвращения Канкуро с работы.       Когда он получает «мелкий, блять, что за дела?» Киба кидает озадаченный смайлик и знак вопроса.       Девушка отправляет голосовую, где сдает брата полностью, говорит, что тот, как в воду опущенный, молча собрался на работу, надкусил один лишь тост, еле как проглотил и ушел. Даже кофе не выпил. И да, она прекрасно знает, о том, что было вчера с Канкуро в клубе, но чует ее глубокое женское, что что-то тут есть ещё.       Естественно, Киба врёт, что не ебет, "ваши семейные проблемы", мол "сами разбирайтесь", а сам утопает в смешанных чувствах из приглушенной радости, что тому не все равно, и стыда, что это как бы он сам во всем виноват. Он возвращается к поставленному изначально вопросу.       "Пиздишь по-черному", — слышится от Темари с выдохом в голосовом, а Киба думает: "Да-да, слишком читаемый, я помню", и молча ожидает ответа, сгрызая до крови заусенец на большом пальце.       "Рано вернётся, последний клиент с рисунком во все бедро перенес сеанс на послезавтра. В шесть точно будет дома."       Инузука старается не зацикливаться, что там у кого на бедре, а когда думает, что осталось всего полтора часа, вчерашняя решительность машет ему на прощание ручкой.       А потом неохотно возвращается с приветом, когда Инузука подходит к соседской двери, переминается с ноги на ногу и тяжело выдыхает. Он вспоминает, свое изжившее себя погоняло – "КибАрг" и думает, что в детстве, похоже, он был явно смелее.       На часах восемнадцать тридцать шесть, когда Киба посылает все страхи в жопу. Звонок у них не работает – это он помнит, ещё с прошлых визитов, поэтому стук о деревянную дверь удачно оглушает все его непрошенные мысли. Он, затаив дыхание, наблюдает, как отворяется дверь, и его немного отпускает, когда он видит Темари.       — Мелкий, привет, — говорит она приглушенно, вытирая мокрые волосы махровым полотенцем, — он уже тут, проходи.       То, что "он уже тут", Киба ощущает сразу же, когда Канкуро будто выплывает из-за ее спины в своих свободных домашних штанах цвета хаки, в карманах которых и держит руки. Его серая футболка просто невозможно облепляет широкую грудь, тонкая цепочка на шее переливается серебром в приглушенном свете люстры, а сам Канкуро заметно напрягается в плечах. Замечает он все это, потому что не может осмелиться встретиться с ним глазами.       — Привет, — здоровается старший почти что изумленно. Киба прекрасно понимает, что он его сейчас совсем не ждал по понятным на то причинам. Он даёт себе мысленную затрещину, чтобы, наконец, заставить себя нормально взглянуть на Канкуро.       — Привет, — отвечает Киба, а в голосе читается упрямая решительность. Он не видит в глазах напротив ни раздражения, ни безразличия. Лишь удивление. Внезапное и искреннее. Поэтому дальше ему становится легче. — Можно поговорить?       — Я ушла сушить волосы, — тактично удаляется Темари.       Канкуро провожает ее быстрым взглядом, а потом возвращает все внимание ему. Он выглядит немного потерянным, и Киба чувствует слабый укол совести, поскольку дал разобраться во всем этом только себе.       — Ты мог просто перелезть через окно, я все равно собирался подниматься, — нарушает их неловкое молчание Собаку-но.       Киба читает между строк "как раньше", "как обычно". Он боится думать, что это значит больше, чем кажется.       — Оу, я знаю-знаю, просто решил, что так будет правильнее... Сейчас, по крайней мере.       Киба неистово хочет похоронить всю нерешительность в голосе. Канкуро на него смотрит долгим изучающим взглядом темных глаз. Киба тоже наблюдает, видит вчерашние ссадины, синяки, оборону держит, не даёт себе рассыпаться так рано, пока первый не кивает чему-то своему, и они не поднимаются наверх.       Сердце в ушах заглушает скрип половиц. Если бы не фен, включенный Темари за стенкой, Кибу бы занесло куда-нибудь далеко своими мыслями.       — Ты не спал у себя, — замечает старший, когда за ними закрывается дверь, а Киба чувствует некий прилив благодарности за то, что тот не пытается спихнуть все тяготы их диалога на него одного, а старается хоть как-то его начать, "малого" подтолкнуть.       — Знаю, я знаю, я... да, — однако, Киба начинает думать, что он слишком тугодум, чтобы ответить что-то сносное сходу.       — Ты...       — Я думал, — вырывается у Инузуки.       — Думал, — больше утверждением, нежели вопросом звучит от Канкуро, но над ним он не смеётся.       — Много думал.       Второй так по-родному хмыкает. Не насмешливым хмыком, а "ну понятно" хмыком.       — Это страшно, — шутит Канкуро по-доброму и Киба рад, что между ними все стало не настолько сложным, как ожидалось. Хотя и видно, что старший подбирает слова, давая себе секундную отсрочку на ответы.       — Так и есть, — слабо улыбается младший.       Второй вторит этой улыбке, но она постепенно меркнет в нарастающей тишине. Киба не помнит, чтобы Канкуро хоть раз так тщательно изучал его взглядом — он чувствует себя как под прицелом и старается не пойти красными пятнами от смущения. Он словно пытается разглядеть все, о чем младший умалчивает, собираясь с силами. Киба и сам ума не приложет, что в голове у Канкуро, но его всегда было читать тяжело, здесь только на инстинктах действовать. Поэтому, когда он втягивает носом побольше воздуха, чтобы с выдохом выпустить поток своих мыслей, его порыв пресекают.       — Киба, прости меня, — звучит тихим, вкрадчивым голосом.       Инузуке, кажется, послышалось, ему приходится поднять взгляд, чтобы убедиться в том, что это точно было сказано. Его глаза метаются по лицу старшего в поисках подвоха, но время идёт, а Канкуро остаётся серьёзным.       — Чего, блин? — складка залегла меж бровей, он в непонятках мотает головой. — Тебя-то за что?       — Я расстроил тебя.       Младший немного подвисает.       — Но я тоже тебя расстроил, — отвечает твёрже Киба. Что за глупости-то?       — Я думал, ты будешь избегать меня, — произносит так же негромко Канкуро, а руки снова в карманах и плечи напряжены. Он что, так нервничает?       — Мне так же казалось, но...       — Но ты о чем-то подумал, — напоминает ему Канкуро, а Кибе даже приятно, что он не даёт соскочить с темы и внимателен к словам. Робкая улыбка Кибы заиграла в уголках его губ.       — Да, я подумал, и я не хочу.       Канкуро в непонимании хмурится.       — Не хочу избегать тебя, — уточняет младший, как само собой разумеющееся.       Взгляд Канкуро смягчается, но видно, что и он не разберёт, чего сейчас ждать от младшего. Кибу такое положение дел немного подстегивает, поэтому он вновь намеревается действовать.       — Я собираюсь говорить. Но сейчас, это обдуманно, я подготовился.       Старший добродушно хмыкает. Если и хочет что-то сказать, то подавляет это в себе. Он поджимает губы и кивает, мол "начинай". А плечи ещё напряжены и руки в карманах...Только смотрит теперь прямо в глаза и никуда не деться, хоть наизнанку вывернись.       Киба прочищает горло.       — Я не должен был говорить тебе это. Не тогда, когда ты поделился со мной личным. Тебе было откровенно херово, а я просто влез со своими чувствами, а про твои не подумал, тупо взвалил это все на тебя лишним грузом. Я не буду говорить, что я все понимаю, потому что, возможно, что вообще нет. Я никогда ни с кем не был, никогда ни с кем серьезно не встречался, особенно так долго. Да я, блять, мало что вообще знаю об этом! Человеческие отношения – это вообще пиздец, дебри тьмущие, хоть я и исхожу из тех, которых со стороны наблюдал. Похер. Не суть. Мне жаль, правда, очень. Я должен был остаться, дослушать или досидеть в тишине вместе с тобой. Что угодно, но не добивать, точно.       — Все нормально, мы можем просто..       — Нет, — уверенно прерывает его Киба.       — Нет? — вопрошают озадаченно, а Инузука старается не поддаваться огорчению, мелькнувшему в глазах напротив.       — Мы не можем просто! — вспыхивает Киба, понимая, что тот не договорил пресловутое "забыть". — Я, блять, понимаю, что я для тебя малой, я понимаю это. Может ты и не всегда воспринимаешь меня серьезно, но мне семнадцать, а тебе девятнадцать. Это же нихуя не разница!       Канкуро в протест мотает головой, лишь подтверждая, что дело совсем не в этом.       — Да, выходит дело не в том, — заключает младший. — Ты сказал, что был с парнями. И это вовсе не значит, что они тебе нравятся так же, как девушки, это я тоже понимаю. Правда. Я этого не могу знать точно.       Канкуро на это отводит глаза, но ничего не говорит. Киба идёт дальше.       — Я без опыта, и тебя, возможно, это тоже пугает. Потому что ты был таким же. Потому что она была такой же. Потому что сейчас такой я, и в этом нет стабильности, да?       Темные глаза вновь с интересом сканируют его, и Киба видит: вот оно!       — Потому что с чего бы мне, мальчишке, который знаком с тобой всего ничего, влюбляться в тебя, верно? Он же мелкий, перебесится. Куда ветер подует, туда и попрется, он же не знает, чего хочет. Попробует, а если надоест, найдет получше, вся жизнь же впереди, ведь так?       Канкуро упорно молчит, даёт второму высказаться – пусть выдаст всё, о чем думает. Лучше так, чем нести груз несказанного после. Брови его сведены к переносице, но Киба видит – он попал в цель. Молчание для него – зелёный свет. За ним ещё держится слово.       — Или, может, ты считаешь, что я повелся на образ? Ну, типа, — он для пущей выразительности неопределенно машет перед собой руками, — таинственный сосед, который красиво дымит, смотря тоскливо вдаль, набивает татуировки в перчатках из ебаного латекса и периодически светит голым торсом у окна. Так что ли?       Канкуро ведёт бровью, кусая изнутри щеку. Видят боги, этот сукец сдерживает улыбку.       — Ну, блять, и что? И что? Обвиняешь меня в этом? Так только в начале было, ясно?! И вот сейчас не надо думать, что не за что было влюбляться. Я не буду всего перечислять – у меня язык отсохнет, а у тебя эго Луну с орбиты сдвинет. Прости меня, конечно, но если кто-то в тебе чего-то не заметил, то это проблемы исключительно его. А я вижу, и мне все нравится. Даже, когда еблет твой недовольный. А если что не понравится потом, не страшно, я тоже не подарок, как видишь. Но я здесь и говорю правду. Честнее некуда, я ж врать не умею! Я много что сказал тогда и могу то же повторить сейчас. И я не собираюсь от этого отказываться, а просить все забыть уж точно не буду. Дашь шанс, и я добьюсь, хоть по сто раз на дню сомневайся. Я знаю что ты сейчас вряд ли что-то изменишь, но дай мне хотя бы возможность доказать, что это не пустое, ладно?       И все. Запал иссякает. Остаются они вдвоем, почти как в начале, только теперь Кибе на душе легче, а Канкуро стоит, вроде как, пораженный. Инузуке опять-таки сложно идентифицировать. Он старается выглядеть более непринуждённым, чем чувствует себя.       Спустя несколько тяжёлых секунд тишины, Канкуро, наконец, моргает, щурит свои ошалелые глаза, которые с Кибы ни разу так и не сводит, и моргает снова. Младший на адреналине не воспринимает свой в который раз уже сбитый пульс.       — Ладно, — говорит Канкуро, прочистив горло. — Я, может, не знаю, на что соглашаюсь. Но последнее, чего я хочу, чтобы ты прятался от меня за шторкой. Я ничего не обещаю, Киба, но ты и не требуешь, так что...пусть будет, как будет.       Киба прокручивает эту фразу снова. И снова. И снова. В ней не ощущается безразличие. Оно не значит: "Мне все равно, к чему приведут эти попытки". Оно значит: "Я буду стараться сделать свои десять шагов, если дашь мне время", оно значит: "Я не знаю, получится ли, но я дам этому шанс". Оно значит: "Я не буду с тобой сейчас, но, может быть, потом..." Оно значит: "Убеди меня".       "Убеди, что я иду на это не зря".       Вот что оно значит, и Киба на это охотно соглашается: — Пусть будет, как будет.       И так сложно не улыбнуться. Канкуро сдается первым, робко дёрнув уголки губ вверх. Инузука грохнется тут же, если окажется ,что легкий румянец, коснувшийся его щек, не фантомный.       — К тому же, я привык к твоей лохматой макушке у окна по утрам.       И это невозможно, нет, Киба улыбается так, что болят щеки. Темари внизу кричит, греть ли на них двоих ужин.       Канкуро отмирает, подходит к двери и по привычке тянет руку к голове младшего, чтобы потрепать его макушку перед тем, как выйти. Но осекается. Осекается лишь на секунду, в которую Инузука разочарованно думает, что теперь таких прикосновений не будет, пока их отношения настолько непонятные. А потом рука зарывается в волосы. Как никогда раньше, еле-еле, так мягко и нежно, что выть хочется. Кибе кажется, что его откровенно выебали, поэтому канкуровское "пошли есть" утопает где-то на задворках сознания и так и остается без ответа.