Some Mistakes

      Видимое спокойствие, с которым Киба жуёт курицу, идёт в полный разрез с тем, что творится в его неугомонной голове. Волнение, которое он чувствовал каждой клеточкой до, постепенно покидает его, уступая место тяжёлым размышлениям после.       Все же хорошо, да? Он на пороге появился, объяснился, на самотёк ситуацию не пустил, даже вот, пришел к чему-то. Сказал, что добьется, что все докажет, ух! С таким рвением, с таким упорством. Вот только делать-то теперь что?       Кибе приходится признать, что он в самом деле не думал, что Канкуро так легко все воспримет. Не после той ночи. Ему казалось, что будет ещё время на подумать, что придется препираться, маячить нервно у окна, приводить аргументы в пользу того, чтобы быть с ним вместе, вылавливать его лишний раз... да что угодно!       А тут вот оно как. Да, не прям согласие, конечно, но и не отказ же! И плана нет. Ничего нет. Пустота в голове, и не то чтобы когда-то по-другому было, но... Киба обдумал лишь начало всего, черт бы его побрал, а дальше че да как, хер забил.       Планодел, блин.       Они с Канкуро встречаются глазами всего один раз, прежде чем к ним подсаживается рассправившаяся с посудой Темари. Киба совсем не знает как этот взгляд идентифицировать – он свои шары почти сразу же отводит. Она скоро уйдет, досадно думает Инузука, глаза не спрячешь. Что, чёрт возьми, делать потом?       — Ты разве с ним не в рест идешь? Зачем ужинаешь сейчас? — подаёт голос Канкуро, а второго это возвращает к реальности.       — Ой блин, отстань, а, — раздражается девушка. — Я тебе в колено двину, если назовешь меня толстой.       Куро, явно не имевший в виду ничего подобного, напрягается, нахмурившись.       — Чего? Никогда такого не было.       — Ты тип, хочешь нормально поесть сейчас, чтобы потом похрустеть двумя листиками салата перед Шикамару, или что? — подключается Киба, не давая их перепалке разрастись.       Темари почти зло зыркает на младшего, который думает о тяжелой ноше быть правым.       — Да ладно тебе, блин, — идёт следом за немым ответом. — Знаю я ваши бабские закидоны. С Ханой что ли не живу? Она всегда на свидания ходит сытой.       Канкуро хмыкает, поднося ко рту стакан с водой. Темари глаза закатывает и бурчит лишь "ну и все", ковыряясь в своей тарелке с рисом. Киба, привыкший к ее более красноречивым ответам, не унимается:       — Чего такая?       — Какая?       — Волнуешься что ли? — спрашивает Киба чуть серьёзней и упускает едва уловимый теплый взгляд Канкуро, который только и наблюдал все время их знакомства, как эти двое срутся.       — Я-то? — возмущается Темари.       Нет, блин, я, думает Киба.       — Нашла из-за чего, — фыркает он. — Шикамару вообще до лампочки, сколько и чего ты там съешь, ему нравятся девушки в теле.       Канкуро тяжело проглатывает воду, медленно закрывая глаза, и так же медленно выдыхая застрявший в лёгких воздух. Инузука чувствует нехорошее.       — Так я "в теле"? — спрашивает Темари, четко выделяя каждое слово. Звучит весьма угрожающе, младший кусает изнутри губу, утыкаясь круглыми глазами в стол.       И д и о т.       — Ну в смысле, это же хорошо.       — Хорошо для чего? — брови девушки выразительно выгибаются, а сама она выглядит так, будто реально втащит, если младший не ответит что-то приемлемое.       Думай, Киба, думай.       — Ну типа блять... да я не знаю! Просто хорошо. Ты хороша сама по себе, фигура есть, все при себе, красивая. Ну, по меркам парней, которые, эм...по девушкам, наверное, вот.       Темари выглядит мало впечатленной, а у Канкуро чуть вздрагивают плечи в тихом приступе смеха.       — То есть ты к ним не относишься? — уточняет девушка с лёгким прищуром светлых, подчёркнутых подводкой глаз.       — Нет, — отрезает он более резко, чем хотелось бы.       Повисает тишина.       Канкуро снова моргает и отводит глаза. Девушка хмыкает, кусая изнутри щеку. Киба сникает и тушуется. Перебор с каминг-аутами в последнее время, думается ему. Темари нутром чует перемену настроения и завязывает со всем этим взмахом руки и незамысловатым "ладно". На удивление Кибы, удивленной она сама совсем не выглядит.       — Я не слишком ярко накрашена? — удачно переводит тему она, а ее аккуратные пальцы, не касаясь, обводят кропотливо нанесенный "смоки".       — Да хорошо ты выглядишь! — выпаливает Киба, но даже на нее не смотрит. Почему они с первого раза не понимают-то?       — Ты просто хочешь, чтобы я побыстрее отъебалась.       Инузука закатывает глаза.       — Да нормально все. Помаду не бери только яркую, — отвечает он мягче, сдавшись, — Хана говорит, что акцент на глазах и губах вместе дешевит настолько, что пиздец.       — Хана очень даже права, — Темари касается салфеткой губ и собирается встать из-за стола.       — Ты ничего не поела, — замечает Канкуро, а кончик его вилки указывает на полную тарелку девушки в качестве аргумента.       — Надо выпрямить волосы, я не успеваю, — она на них даже глаз не поднимает, уголки ее губ слегка опущены вниз, и Кибе это тоже не нравится.       "Нет ничего хуже девушки, считающей себя толстой и того, кто, блять, в этом виноват", — думает он.       — Да сядь ты, я сделаю, — звучит уверенно от младшего.       — Чего сделаешь? — недоумевает Темари, но садится не торопится.       — Выпрямлю, — отвечает тот, а у Канкуро брови медленно лезут вверх. — Я умею, Хана часто просит. Где плойка?       Темари сканирует его совсем уж недоверчиво, а Киба почти что обижается, принимая это на свой счёт.       — Если ты мне сожжешь волосы...       — Где она? — игнорирует выпад младший.       Никто не усомнится в его способностях!       — Первый ящик в ванной, — сдается она, хотя ее взгляд выражает смятение.       — Кушай давай. Сейчас приду, — Киба скрывается за дверью и упускает момент, когда брат с сестрой переглядываются, и Канкуро пожимает плечами, мол сам не в курсе был. — Тут настраивается температура? А всё, вижу. Поставлю на сто сорок, не буду портить тебе волосы.       — Скажи, если горячо, — слышно от него напоследок, и Киба, собрав в пучок ее верхние волосы начинает осторожно выпрямлять нижние пряди.       У Темари откровенно глаза на лоб лезут. Она явно не ждала такого трепетного отношения со стороны "мелкого", но, как говорится, вот мы и здесь. Ее бездействие Кибе не нравится, он снова просит Темари поесть хотя бы половину, раз она хочет, "зачем ломаться-то?".       И когда девушка выходит в свет в своем маленьком черном платье, с уже красивой, собранной прической с одинокими прямыми прядками спереди и аккуратными лакированными туфлями на шпильках, Киба выдыхает восхищённое "ахуенно".       А потом спрашивает Шикамару в чате, как он вообще, блять, влюбил ее в себя. Если знает, пусть научит, надо, пиздец как.       Канкуро не может слов подобрать. Киба знает, что он видит в ней сейчас покойную маму.       Он провожает ее до двери, когда за ней заезжает такси, едва касается губами ее щеки и говорит ей, какая она красивая. Киба ни разу не видел, чтобы Темари так сияла.       К моменту, когда за упорхнувшей девушкой захлопывается дверь, Киба оказывается мало готов. Инузука уже всем сердцем ненавидит звенящую тишину, которая теперь изнутри съедает, и делать что, непонятно. Он какое-то время сидит и пырит в полупустую тарелку, думает доесть, чтобы не как придурок тут совсем, когда Канкуро спрашивает, закончил ли он с ужином.       Киба разрывается между тем, чтобы попросить добавки, дабы выкрасть для себя волнительное время в тишине и тем, чтобы отдать тарелку и, наконец, начать что-то вроде диалога с Канкуро. Ну а хер ли, не надышишься перед смертью, хоть лёгкие рви.       Младший решает, что в горло все равно кусок не полезет, и протягивает ему тарелку, а тот убирает оставшиеся две со стола вместе с приборами и опустошенными стаканами. Но он их не моет, а садится снова напротив и ждёт чего-то.       Киба, не без внутреннего страха, поднимает свои оленьи глаза и тоже замирает. Канкуро смотрит, то в один зрачок, то в другой, а потом снова хмыкает.       — Как там тату? — спрашивает он обыденно, совсем как раньше, будто и не было ничего.       Дерьмо, блин, дерьмо.       — Ты же не забываешь про уход?       Киба вспоминает, что вчера вообще забил – уснул рано, а потом, после разговора – ревел. И позавчера не вспомнил. Позапозавчера пытался намазать сам и недомазал, а Канкуро снова просить постеснялся, он итак первые дни только и делал, что с ним возился, но ведь и сестра дома была...       — ...       — Ну Киба. Ну просил же, — в голосе слышен укор, и Киба снова чувствует себя обосрышем, малым и младше лет на десять. И все опять по-прежнему, они же так и договаривались, да?       — Блин, да помнил я, — и ведь в первые дни все как по часам было.       — Помнил, ну да, — не верят ему. — Снимай, обработаю. Ты недавно из душа, по волосам вижу, — Канкуро сразу же встаёт и подходит к кухонным шкафчикам, давая понять, что тут без возражений. Киба знает, что там у них медикаменты и прочее необходимое для таких дурачков, как он, разбивающих коленки.       Инузука щеками вспыхивает, как только понимает, что к чему. Блять. Ещё и перчатки достает. Ну, блин, вообще.       Раздеваться после всего, в чем Киба признался, теперь кажется ну ахренеть каким неловким. Он итак чувствует себя раскрытой книгой –ни закрыться, ни спрятаться, ничего. Как на ладони.       Киба пользуется моментом, когда Куро роется в аптечке, и садится на новый диван в гостиной к нему спиной, не торопясь стягивая футболку через спину. Ну нафиг, он к нему не обернется, пусть быстрее натягивает перчатки и приходит. Инузука думает, что надо было признаться после полного заживления тату, а не вот это вот все. И что теперь? Канкуро знает, что у Кибы дыхание спирает, каждый раз, стоит ему к нему прикоснуться. Он чувствует себя непередаваемо уязвимым, намного больше, чем когда-либо. Но он бы вряд ли что-то поменял, если начистоту. Даже в волнении есть что-то мучительно приятное, возможно, мазохистское.       Шаги достигают слуха, и Киба выпрямляется. Он ничего не говорит, когда Канкуро касается кожи в своих перчатках, но испускает почти неслышный длинный вздох и чувствует, как расползаются по рукам мурашки.       — По шапке тебе дам, — грозится Канкуро, осматривая тату.       — Да чего? — напрягается Киба и вновь сутулится.       — Да ничего. Вижу, что последние дни не ухаживал.       — Ну прости, — бурчит себе под нос Киба. И чувствует прохладную мазь между лопаток.       — Ты же не специально игнорируешь уход, чтобы я это делал? — спрашивает старший, а мелкий давится в возмущении.       — Что? Нет!       Ну блять, приехали.       — Хорошо, спокойней, — просит он насмешливо, а пальцы аккуратно проходятся по рисунку, и Кибе это нравится больше, чем хотелось бы. — Просто делай, как прошу, ладно?       — Ладно, — звучит совсем тихо. Он слышит, как закрывается небольшая бутыль с мазью и сминает свои пальцы в растерянности.       — Все, посиди так немного, — просят его.       Киба медленно оборачивается и оказывается чуть ближе, чем предполагал. Теперь он отчётливей видит разбитую губу со свежей коркой, рассеченную бровь и медленно сходящие ссадины на левой стороне лица. Руки бы оборвать, кто посмел, честное слово.       — Ты себя-то обработал? — спрашивает Киба осторожно, проходясь глазами по всему его лицу.       У Канкуро губы поджимаются, а взгляд становится уставшим. Зря, наверное, Киба напоминает.       — Темари, — коротко отвечает он, — Через неделю и следа не останется, а с тату тебе подольше ходить, так что...       Киба подаётся вперёд, заключая Канкуро в тёплый поцелуй. Он зарывается пальцами в волосы, тянет ближе и сильно-сильно жмуриться в удовольствии, оглаживая гладкую щеку, ведя большим пальцем по скуле. Впитывает, вбирает в себя его всего, старается им надышаться, практически вплавить в себя. Отстраняется лишь на мгновение, чтобы примкнуть к губам с новой силой и как умалишённый сцеловывает чужую ухмылку, притираясь телом, ища тепло.       А потом тянет себя с небес на грунтовую землю, прерывая непрошенную мысль на корню. Киба не знает, что изменилось в его взгляде за ту секунду, в которой он лишь подумал о поцелуе, но Канкуро что-то уловил. Определенно.       Он мечется между глазами младшего и так долго о чем-то думает, словно составил в уме уравнение, а искомая – это ебала, которая вертится в голове Кибы. Удача – это все, что он может пожелать ему в этом.       — Боже... Когда ты вообще успел? — Канкуро выглядит если не ошарашенным, то удивлённым. Второй раз за день. Успех.       А Киба опять-таки не дурак, прекрасно понимает вопрос. Успел что? Втрескаться по уши? Влюбиться так по-детски быстро? Успел, блин, успел, да. Не то слово совсем.       И Киба ведь признался уже, так чего удивляться? Что он там в глазах увидел? Зрачки радужку затопили полностью? Так вообще неудивительно.       — Я не знаю, оно само как-то. Я сам не понял. Просто в какой-то момент я начал принимать, как данное. Ну, что крыша по тебе едет. Может даже, и с самого начала.       Канкуро медленно втягивает носом воздух и так же медленно выпускает его. И глаз не отводит – о чем-то опять размышляет, да так, что скрип шестерёнок в голове почти слышимый.       Младший не чувствует себя настолько взволнованным, как оно было впервые, и его это бесконечно радует – что с каждым разом становится легче. Но Канкуро... Киба снова замечает еле проступивший румянец, совсем бледный, даже непонятно, есть ли он там, или Инузука опять его себе придумал, чёрт разберёт.       — И ты...всегда так смотрел? — Киба может только догадываться, как. Голос Канкуро сквозит непривычной осторожностью, словно он не уверен, те ли слова подбирает для вопроса.       — Нет, конечно, — хмыкает младший, — я ведь старался сильно не палиться.       — А сейчас? — губ Канкуро касается лёгкая улыбка.       — А сейчас ты все знаешь, так что смысл? — Киба вторит его улыбке с осознанием того, насколько легко даётся говорить то, что на душе. Без утаек и недомолвок.       — Так вот в чем твой план.       Инузука пускает смешок.       — Если есть, что предложить ещё, я весь внимание, — отвечает Киба, а Канкуро на это лишь жмёт плечами, не переставая изучать его всего: от мимики до жестов, будто он все ещё осознаёт, насколько малой к нему привязался.       — Нет, серьезно, — вновь говорит Киба, не получив ответа. — Я, блин... что мне делать? Я так хочу не облажаться. Как мне тебе понравиться?       — Ты и так мне нравишься, хоть и балбес.       Ох, лучше б он этого не говорил, думает Киба.       — Ну нет, не-е-ет , не так! Как ты мне! Вот так. По-другому совсем. Чтобы дыхание спирало, чтобы...ну, я не знаю, чувствовалось все раз в десять сильнее.       Канкуро смотрит на него с умилением, как на ребенка, впервые написавшего самостоятельно письмо Санте: криво-косо и с кучей ошибок. Но Кибе не нужно, как с дитем, старший это видит в лице, не способном скрыть обиду.       — Ты знаешь, думаю, — отвечает тише Куро, словно делится тайной.       — Не знаю нихуя.       — Просто будь честным.       — Куда честнее-то, блин! — вспыхивает Киба. Итак всего себя выворачиваю, думает он.       Канкуро вновь пожимает плечами, а в глазах смешинки.       — Ну тогда... продолжай быть честным.       Ох, Киба будет, сомневаться не придется.