Some Mistakes

      Первая честность прилетает, как снег на голову следующим же днём:       — Они... всегда такими были?       — Кто? — недоумевает старший.       Киба беззастенчиво указывает на свою грудь, пялясь на грудные мышцы парня напротив.       — Они неебические.       Канкуро поджимает губы и смотрит взглядом а-ля «ну и где твое чувство такта?»       "Чувство чего?" - ответил бы Киба, будь оно сказано вслух.       — Если бы кто-то не дрых без задних ног до часу, то он бы хотя бы пару раз застал меня за разминкой, — объясняет Канкуро.       Киба не дурак, понимает сразу и следующим же утром встаёт пораньше, проснувшись от будильника в режиме вибрации, чтобы типа сам встал, ага.       Его не обманули: старший без майки, в одних домашних штанах, изрядно запыхавшись, делает упражнения на пресс. Дневной свет творит с его телом чудовищные вещи: его влажная грудь блестит с каждым подъемом тела, а мышцы пресса напрягаются таким образом, что почти физически плохо. Какого... И давно он так?       Когда Куро его замечает, действительно удивленный тому, что малой встал так рано, Киба мнется, как пятиклассница и быстро ретируется:       — Ну ладно, я это... пойду. Покричу в подушку.       Нахуй такие потрясения, решает для себя Киба, просто нахуй. И не замечает старшего, который, прыснув, прячет в ладонях лицо и бурчит приглушенное "придурок".

***

      Младший прекрасно понимает, что быть честным значит для Канкуро нечто иное: делиться переживаниями; говорить сразу, если что-то не так или просто непонятно; не врать, когда просят правду; не держать в себе тяжёлые мысли и бла, бла, бла.       Но.       Переживаний толком-то и нет, Киба может соврать только по незначительным мелочам, а понятней ситуация между ними упорно не становится. А вот невысказанного у Кибы так много, так много... Тоже ведь, своего рода честность же, ну:       — Ты знал, что когда ты широко улыбаешься, у тебя ямочка только на одной щеке? Обожаю ее.

***

      — Ты что-то делаешь с бровями? Почему они такие ровные? Можно пальцем проведу?

***

      — Да не нужен мне твой одеколон, он все равно на тебе лучше пахнет!

***

— У тебя очень красивые фаланги пальцев. Просто идеальные, блять, руки.

***

      — У тебя икры балдежные. И бедра. И вообще...       — Так, Киба, я могу это как-то отменить?       — А уже всё.       Нескончаемый поток честности, получите-распишитесь, называется. Kiba Inuzuka: У тебя же сегодня выходной? Y.C.Tattoo Studio: Да, Темари просила зайти в продуктовый. Чего такое? Kiba Inuzuka: Составляю расписание Y.C.Tattoo Studio: ? Kiba Inuzuka: 15:00 - обед 15:30 - твое обольщение Не опаздывай, пожалуйста Y.C.Tattoo Studio: ХППХПХ БЛ Y.C.Tattoo Studio: Завались       Темари привычно открывает ему дверь, лишь, на секунду окинув взглядом гитару. Она о чем-то переговаривается с кем-то и лишь кивает головой в знак приветствия. Киба машет ей рукой и молча проходит наверх.       Комната Канкуро, как и ожидалось, пустует. Сам он должен быть здесь минут через пятнадцать, не больше. Инузука, конечно, мог бы и более коротким путем воспользоваться, но испытывать удачу с новой гитарой наперевес — долбаебом быть. А Темари уже привыкшая, вопросов почти не задаёт, и на том спасибо. У них теперь взаимопонимание, полная идиллия, ведь есть с чем сравнивать.       Киба тактично устраивается на мягком коврике под самым окном, чтобы начать настраиваться. Он для себя решает, что не избежит смущения, если будет сидеть с Канкуро слишком близко на кровати (Киба уже понял для себя, что о таких вещах заранее думать надо). Ну он, дело ясное, итак его не избежит, но так хоть минимизирует, насколько возможно.       Он крутит колки медленно — свой порез от лопнувшей первой струны на старой гитаре он помнит до сих пор. Тюнер показывает минимальное отклонение от нужных нот, чему Киба не удивлен, ведь настраивал ее минут двадцать назад у себя же в комнате. Но руки чуть трясутся и сердце барахлит, хоть уже сто раз, наверное, сыграл эту песню и на яву, и мысленно, а отвлечь себя чем-то да нужно.       "Ну и где же он там?" — думает Киба и душит в себе подступающее к горлу волнение, пока мычит мелодию, зажимая мозолистыми пальцами аккорды.       Хана говорит, что он классно поет. Парни, вот, тоже как-то хвалили, когда он играл на дне рождения Шино. Даже мать слово доброе сказала, хотя от нее одобрения дождаться – что-то из ряда фантастики. Но Киба свой голос считает нестабильным, ведь он часто зажимается и никак не может расслабить его. По этой же причине Канкуро Инузука только играл, перебирая струнами, но никогда не пел. Старший, скорее всего, даже и не знает, что малой может и голосом что-то, поэтому он и волнуется теперь.       Когда Киба слышит захлопнувшуюся внизу дверь, шуршание пакетов и лепет Темари, проверяющей, все ли на месте, он выдыхает, принимает самый что ни на есть непринуждённый вид и трепетно ждёт.       — Мне стоит чего-то опасаться? — слышит он знакомый голос ещё в коридоре за дверью.       — Не зайдешь – не узнаешь, — отвечает Киба, подначивая, а сам губу жует в ожидании.       Младший замечает любопытную голову, высунувшуюся из-за двери, и глаза, сканирующие все вокруг, пока не останавливаются на нем же самом. Киба готов поклясться, что видит, как с Канкуро сходит напряжение и как грудь сдувается в облегчённом выдохе.       — Итак: песня, — торжественно объявляет Киба, поднимая гриф гитары, мол, смотри, я не выдумываю.       Канкуро жмурит глаза, а плечи трясутся в беззвучном приступе смеха.       — А ты, блин, о чем подумал?       — Ни о чем, — отрезает старший, прикрывая дверь и подходя к кровати, — мне уже страшно с тобой что-то предполагать, Киба.       То-то же, думает он.       Когда Канкуро садится ближе к окну на свою застеленную кровать, Киба лишь раз встречается с ним взглядом, чтобы уловить в глазах задорный огонек, который бы раньше Инузука вряд ли приметил. Однако неловкость, хорошо скрываемую Канкуро и не очень – Кибой, чувствуют двое – это и ежу понятно.       Старший не торопит, с интересом изучает его сгорбленную фигуру, пока второй недолго мешкает. Киба прерывисто выдыхает, а потом досадно осознает, что он в самом деле волнуется и такими темпами может запросто запороть всю песню.       Да какого, блин, хера, стремительно проносится в голове, соберись! Но руки быстрее его самого решают, что лучше обстановку разрядить и сыграть в начале другую песню, разогреть связки и заставить прекратить пальцы мазать мимо нужных ладов.       Киба прекрасно понимает, что это наихеровейшая идея, наитупейшая из всех, но когда французские слова вылетают из его рта один за другим, на тормоз жать становится поздно. Он играет ту самую "Feel alone", которую включал ему Канкуро, когда они обсуждали тату. Киба с горем пополам пытался ее выучить, лезть в переводчики, чтобы запомнить слова хотя бы на слух. Но, если с аккордами все было легче некуда, второе потерпело такое сокрушительное фиаско, что сейчас старший еле сдерживает улыбку, а после и прорывающийся смех, хоть и держится из последних сил, чтобы не задеть.       Ещё пара строк насилия над французским, и Киба уже сам начинает хохотать со всего происходящего, уткнувшись лбом в гитару, чтобы просто спрятаться от всего и вся.       — Да сука! — трясутся от смеха его плечи. — Почему это так сложно?       — Ну.. очень даже ничего, — подбадривает Канкуро, но не перестает смеяться. Смех теплый, почти родной, даже не обидно, черт его дери.       — Ой, да иди ты на хуй, — Инузука, весь краснющий, прикрывает ладонями лицо и все так же хохочет.       Канкуро с этого давится в притворном возмущении: "Нормально вообще?"       — Сам позвал, да ещё и послал, — говорит он сквозь смех.       — Да блин, это вообще не та песня была! — объясняет Киба.       — Да? — подначивают его.       — Завались, — снова смеётся младший. — Я сейчас соберусь и все будет. Я просто нервничаю, ясно?       Взгляд Собаку-но меняется на растерянный, хоть снисходительная улыбка ещё при нем.       — Серьезно? — уже более участливо спрашивает он в сомнениях.       Киба ничего не отвечает, лишь выдыхает, пытаясь вернуться к гитарному грифу и вновь настроиться. На сердце какая-то непонятная тяжесть.       Да че ж такое-то?       — Эй, — окликает он его. — Это всего лишь я. Не волнуйся.       Ну да блин, всего лишь любовь всей моей жизни. Киба поднимает уголок губ в сдержанной улыбке и говорит, что готов – не хочет себя изводить бессмысленным ожиданием и мыслями об эффектном провале.       Ну, теперь можно уже и не переживать, хуже того, что было, не будет ничего, думает Киба. И становится, на удивление, легче. Он ещё раз пускает слабый смешок, смотрит на Канкуро и видит, что тот тоже легко улыбается. Инузука отстукивает по гитаре четыре раза, подхватывая ритм, и начинает играть. Under my skin, beneath my fingertips Под моей кожей, при прикосновении пальцев, You slip and slide away Ты ускользаешь и исчезаешь.       Голос в начале звучит робко, но с каждой секундой, что Киба обретает смелость, улыбка Канкуро меркнет, а глаза медленно раскрываются в изумлении и лёгком замешательстве. Первый смотрит куда угодно, но не на него. Let me begin to understand how you operate in such a calculated way Позволь мне понять, как же ты движешься таким расчетливым путем? Before today, I didn't know if I'd make it До сегодняшнего дня я не знал, получится ли у меня, But now it's all making sense Но сейчас, все обретает смысл.       На последних двух словах, в момент сьедающего любопытства, глаза Кибы находят Канкуро, и он понимает – ему нравится, чёрт возьми. Старший не знает, куда себя деть: он перебирает в пальцах постельную наволочку, потом поправляет ее и сцепляет руки перед собой в замке. Младший чуть не давится в восторге от одного лишь осознания. I wear you like a new tattoo Я ношу тебя, как новую татуировку The design, the desire, I don't wanna remove От вида которой в восторге, которую не собираюсь сводить You're the kind of thing that I could love forever Ты из тех вещей, которые я мог бы любить вечность       Старший ничего не может сделать с улыбкой, которая вырывается из его привычной ухмылки. Эта отсылка в припеве заставляет его отвернуться и почувствовать себя побежденным. А Киба все видит, и его дико ведёт с происходящего. I wear it like a new tattoo Я ношу тебя, как новую татуировку And I'll be so happy that I'm stuck with you И я так счастлив, что остановился на тебе And we cannot deface in any weather Теперь нас не сотрут никакие ненастья.       Голос его больше не дрожит, он уверенно берет верха и импровизирует с гитарными переборами как никогда к месту, поймав нужное настроение. And do you ever look in the mirror А ты когда-нибудь заглядывал в зеркало? Oh, and not know who you are, or know where you going И не понимал, кто ты и куда идешь? I've been that boy for what feels like 5 hundred years, Я был таким парнем, кажется, лет пятьсот, Now I'm finally finding me Но наконец-то я обретаю себя.       В лице Канкуро читается понимание, он старается вслушиваться в каждое слово и приятно удивляется приличному английскому Кибы. Действительно, кто ж знал. А, когда он берет высокую ноту и маневрирует голосом, используя мелизмы, его брови ползут вверх, а дыхание замедляется. Ко второму припеву от неуверенности Кибы не остается и следа. And I was so lost, and I was so lost, in this world И я был так потерян, был так потерян в этом мире With no place, and no purpose, no Без своего места, и безо всякой цели Blowing up, and I will get bigger, never high Теперь я взорвусь и стану больше Run a fire, the harder we'll love Поджигай фитиль, мы лишь будем любить друг друга сильнее.       Киба по-особенному выделяет это место. Он поет так, словно это не о нем, это о Канкуро. А, когда остаётся последний припев, младший чувствует, что может выжать из момента максимум, и упрямо не отводит взора от пристального взгляда темных глаз, которые словно до сих пор не верят, что это вот всё для него. Играющая на губах Кибы ухмылка выдает его откровенное удовольствие от чужой реакции. Но стоит ему снова завидеть проявляющийся на скулах парня румянец, как в него летит подушка и сшибает его фигуру с гитарой на пол.       Секундное замешательство, и раздается приглушённый подушкой заразительный хохот. Он швыряет ее обратно владельцу и, не переставая гоготать, возвращается в сидячее положение.       — Ты смутился! — победно заключает Киба. — Я так и думал, ты тоже краснеешь!       — Не мели ерунду, — отнекивается в своей манере Куро, но даже дураку ясно, что он смущен.       — Ну-да, ну-да. Решено! Я буду играть тебе каждую неделю. А то и дважды.       — Это совсем не... Блять.       — Да! Я хочу. На этой неделе Джеймс Артур, на следующей будет Ширан. А потом можно Coldplay. Ох, точно же!       — ...       — Тебе понравилось, — констатирует Киба, поддразнивая. Без малейшего сомнения, он в этом уверен больше чем в чем-либо. Давно он не был настолько довольным собой.       — Это было... неожиданно, — наконец, отвечает Канкуро, а Киба фыркает. — В хорошем смысле. Правда красиво. Я даже и не думал, что ты так можешь.       Киба провокационно ведёт бровями, мол, "ты даже понятия не имеешь о моих возможностях", когда в него летит вторая подушка.       К концу того же дня, перед сном, Инузука получает сообщение с просьбой скинуть песню.       Единственное, что уяснил Киба из всего этого — что каждый незначительный промах нес за собой нечто хорошее. И он перестал бояться. Младший решил, что маленькая ошибка стоит своего результата и стал чуть смелее, чуть настойчивей. Ему больше не страшно – он понимает, что делает. И, может, в чем-то он перебарщивал, где-то недоговаривал, но все это, по его мнению, было лучше бездействия.       И знал бы он, насколько Канкуро был благодарен тому, что он снова заставляет его что-то чувствовать.