Some Mistakes

      — Твой брат подкатывает к моему, — наконец, одним прекрасным днём делится насущным Темари после долгой не обременяющей их паузы. — Причём жестко.       Хана лишь на секунду отрывается от новостной ленты, бросает совсем уж не впечатленный взгляд в ее сторону и как человек, которой к этому разговору себя давно подготовил, ведёт бровями в немом согласии, возвращаясь к экрану.       — Серьезно? — взвилась первая. Тень лёгкого разочарования на ее лице затмевают неверящая улыбка и сверкнувшие осознанием глаза. — Ты знала, да? Знала?!       Хана пытается побороть себя и держится, ограничиваясь тонкой ухмылкой.       — Да не то чтобы...— отвечает она, блокируя смартфон и возвращая все внимание ей, — Я просто вижу это. Видела задолго до. Я хорошо его знаю, хоть он и далеко не всем делится.       — И ты ни разу не подняла эту тему со мной? — удивляется Темари, на что Хана издает смешок, поджимая губы. — Нет, я догадывалась, но чтобы наверняка…       — Я сама не знаю, что там у них происходит, — тут же отвечает Хана, защищаясь выставленными перед собой руками, — они часто на виду, но там столько недосказанности и неопределенности, что я боюсь спрашивать. Не стоит, наверное, вмешиваться.       — Считаешь?       Старшая с интересом бегает глазами по ее лицу, озвучивая догадку:       — Ты что-то знаешь, да?       — Так я о чем! — разводит руками Темари. — Я услышала их в день свидания с Шикамару. Точнее, Кибу. Он громкий очень. И слишком прямолинейный, все за раз вывалил и...       — Боже, скажи мне, что все хорошо, — умоляет Инузука.       — Они постоянно вместе с тех пор, Хан. Как ты думаешь?       Это факт, и Хана прекрасно осведомлена. Но она все же хмурится в смешанных чувствах, вспоминая Кибу в слезах перед самым рассветом.       — А ты знаешь, что было днём ранее? — осторожно интересуется она. Навязчивые мысли с тех пор не дают ей покоя.       — Ты тоже заметила! — вновь оживилась Темари. — Ума не приложу, эта глыба мне хер что скажет.       — А с ним что? — удивляется старшая.       — Как пёс побитый ходил. И я это не связываю с событиями клуба, — отвечают ей, — ты знаешь. Так что с мелким?       Хана не горит говорить о том, что было с Кибой. Она и тогда умолчала, и сейчас не видит смысла рассказывать, посему ограничивается одним лишь "то же самое".       — И что будем делать? — после недолгой паузы слышится от Темари.       — Без надобности что-то делать, Тем. У них все своим чередом идёт, я ж всегда краем глаза за ними наблюдаю. Сейчас все хорошо и, пока все так, я ничего не буду делать.       — И тебе даже не интересно?       — Ну, конечно, интересно! — возмущается Хана. — Не буду же я клешнями информацию тянуть. Я думаю, всё само раскроется, но позже.       Темари стоит, сощурив глаза.       — Тогда...просто наблюдаем? — спрашивает она.       — Просто наблюдаем, — уже тише, почти что заговорщически подтверждает Хана.       Ну вот и все прояснили, думается ей. Однако Темари не перестаёт смотреть пристально и с усмешкой кусать изнутри щеку. Хана на это лишь вскидывает бровь.       — Так, значит, это ты замешана в том, что этот сукец не ел мой суп?       Старшая не может сдержать предательской улыбки и с позором отворачивается к окну.       — Ну Хана! Никакого уважения.

***

      К середине августа до Кибы допирают две прелюбопытные вещи: 1. Канкуро не курит 2. Он больше не зовет его малым.       И если первое как-то пролетело незаметно мимо него, ибо Собаку-но итак старался как можно меньше дымить при нем впоследствии их зарождающейся дружбы, то вторая мысль больше настораживала, нежели радовала, когда временами окатывало осознанием.       Нет, смотреть на него курящего было зашибенно, ничего не скажешь: красивые вытянутые пальцы, чуть припухшие губы вокруг фильтра и то, с каким облегчением он выдыхал едкий дым в самые напряжённые дни, соблазнительно размыкая губы...Жалко даже, но только немного, ясно? Совсем чуть-чуть. Лишь из соображений эстетических.       Пусть здоровье побережет, думает он. У Кибы на него уже планы расписаны на всю жизнь, и желательно ей быть долгой, счастливой и самое главное – с ним же под руку.       Так что даже хорошо это, вот.       А что до второго, то странно это. Малой да малой, а сейчас просто Киба. Хотя, так даже больше ему нравится, если уж совсем на чистоту. Свое имя его голосом иногда мурашками пробегается по спине, настолько дух спирает и хочется еще. Но в чем причина такой пропажи? Это от темариных "мелкий", "сопля" и "мелочь" хотелось разразиться тирадой возмущения, а "малой" – другое совсем, приятное такое, теплое-теплое, как рука в волосах, только словами.       Спрашивать неудобно как-то –Киба ж сам лез из кожи вон, чтобы стереть все условности и эти пресловутые два года, которые иногда не давали Канкуро смотреть на него, как на взрослого. То ли сейчас. Добился же своего, ну. Так чего же теперь?       И эти изменения не единственные. Есть ещё кое-что – волнующее, приятно шипящее внутри, как шампанское.       Взгляды.       Они ощущаются как касания. Совсем неожиданные, но безумно трепетные. Сказать, что Канкуро не смотрел на него до – ложь, но оно ещё никогда не ощущалось вот таким, полностью сшибающим с привычного ритма. Младший привык глазеть сам, но не ловить такие же взгляды. Киба, естественно, первые пару раз сразу же поднимает глаза и играет бровями, мол "я вижу, что ты пялишься, ага", Канкуро же закатывает свои, но не отнекивается.       А потом Киба перестает реагировать эксперимента ради. Ему становится любопытно, насколько второго хватит и что же его такое в нем интересует. Постоянно хочется голову поднять –проверить, может вообще смотрит в стену позади или пылинки разглядывает, чтобы поймать вдохновение.       Временами, когда любопытство кладет его на лопатки, стоит Кибе дать слабину, глаза его все же находят старшего, который чёрт знает как успевает вернуться к телефону, планшету или блокноту с набросками, словно и не было ничего.       Канкуро не Киба, он не палится, если сам этого не захочет. Поэтому младший приходит к неутешительному выводу, что он очень даже хочет, когда Канкуро глаза не отводит, а смотрит: прямо и открыто. Ох, нехорошо-то как, он так и чувствует, как теплеет лицо, а сделать ничего не может. Последней каплей становятся лукавый взгляд, усмешка и подмигивание.       Канкуро, сука, и подмигивание.       Киба закрывает в смущении лицо, охватившее пожаром.       — Ты чё, дурак! — взрывается он, но руки с лица не убирает. — Кто так вообще делает?       — Ты?       Ах, вот оно что, ответка, да? Киба начинает смеяться с этой глупой ситуации, а Канкуро, следуя его примеру, так же сидит, тихо посмеиваясь. Младшего разрывает от желания дать ему по губам, а потом их же нещадно расцеловать.       — Ну ты мразота, — не унимается Киба, все так же смеясь, — серьезно, это просто нечестно.       — Все честно, — отвечают ему с полной уверенностью.       Киба бы ещё много чего возразил: например, что это он тут как бы влюблен, это его сердце совсем молодое, не окрепшее. Сказал бы, что нельзя так, что для него такие "удары" почти фатальные, это у Канкуро максимум – подушка в лицо. С удовольствием бы поведал, что будет ещё тот день, когда они окажутся на равных. Когда и Киба сможет вот так вот смущать одним взглядом, заставлять температуру подниматься и прочее, и прочее. Но решает не отвечать.       Сказал бы ему кто, что он почти у цели.       Ещё есть вечера, спокойные и умиротворённые, когда Канкуро что-то без особых усилий рисует в своем блокноте, а Киба сидит с гитарой и перебирает струны. Раньше он стеснялся при старшем играть недоученные песни, теперь же – пыхтел над новыми, даже не уходя восвояси. Собаку-но нравится видеть процесс усердных репетиций – он сам так сказал. Признался, что ему так работается лучше, а Киба и рад.       Акамару часто мелькает на периферии зрения, и младший хочет закричать от разрывающей его нежности, когда зверюга льнет к Канкуро, выпрашивая ласки, а тот и не против, поддается всем капризам и чешет за ушком. И гуляет он с ним иногда, и кормит, и вообще закентовались они знатно, да так, что Киба как-то выдает полушутя: "Может мне вообще уйти?"       Уйти ему, безусловно, никто не даёт – Куро по-свойски вплетает свои пальцы свободной руки в его порядком отросшие патлы и тянет на себя, пока Киба не врезается в его сильное плечо. Он так и остаётся сидеть. О личном пространстве оба благополучно забывают уже некоторое время. Неделя-две?       Кибин подбородок тычется почти что в ключицу старшего, в нос врезается любимый аромат, а его взгляд падает на планшет с новыми эскизами. К этому легко привыкнуть, думает он, а сам беззастенчиво рассматривает чужой профиль, пока не замечает, что Канкуро это отвлекает – его пристальное внимание настолько близко. Инузука тактично подзывает к себе пса и так и остаётся возиться с ним, чтобы дать второму некую свободу. Старший дёргает уголком губ в благодарность за понимание, а Киба ему вторит. Друг друга читать уже становится порядком легче.

***

      — Сыграешь ее снова? — просит старший следующим же днём уже в комнате Кибы.       — Какую именно?       — Вот ту, которая «when the seasons change» что-то там.       Младший не может не улыбнуться — Канкуро совсем не умеет петь. Но Киба обожает, когда тот пытается.       — Я не до конца ещё выучил.       — Ты же пялишься вовсю в мои не завершенные работы, — говорит старший в отместку.       — Да у тебя они на любом этапе крутые, — парирует Киба.       — Припев хотя бы, ну, — просит Канкуро неотступно, — я ведь даже запел.       Киба смеётся со смирившимся "ладно". А потом любезно принимается исполнять просьбу. And if the world don't break И если мир не разрушится, I'll be shaking it Я сотрясу его. Cuz I'm a young man after all! Ведь я, в конце концов, молод! And when the seasons change А когда времена года сменят друг друга, Will you stand by me? Будешь ли ты рядом со мной? Cuz I'm a young man built to fall! Ведь я парень, рождённый пасть!       Тем же вечером, после его ухода, Киба замечает на своей кровати аккуратно сложенный вдвое лист из блокнота. На развороте он видит себя же спящего в обнимку с Акамару. И лицо трещит по швам.

***

      — Если кто-то сейчас опять включит "Сумерки", я метну кирпич в телевизор! — закипает Канкуро, потому что невозможно уже.       — Это говорит твой асцендент в Скорпионе, не поддавайся ему, — отвечает серьезно Киба.       Темари шутку поддерживает довольным хмыком. Канкуро даже не собирается отвечать на нее, лишь несильно пихает Кибу локтем в бок, перехватывает пульт у сестры и ждёт других вариантов фильма.       — Мы все равно собираемся пить, — подключается к диалогу Хана, — нам не нужно супер интеллектуальное кино.       — Это вам не нужно, — отвечает Канкуро, выделяя второе слово, — я не сильно напьюсь с пива.       Хана не сдерживает возмущённого вздоха:       — Ох, вы посмотрите, как мы заговорили.       Канкуро, от осознания сказанного, закрывает глаза, а потом со смехом отшатывается от них, защищаясь:       — Так, нет, тихо, я знаю, что ты хорошо пьешь.       — У-у-у-у, — слышится подначивающее от Кибы. Темари кидает такую же усмешку.       — Хорошо пью? — почти по слогам чеканит Хана, однако, предательская улыбка не даёт ей выглядеть угрожающей, — Это ты "хорошо пьешь", будь тут что покрепче, ты б тут раньше меня под столом валялся.       — В прошлый раз ничьей завершилось, — не соглашается Канкуро.       — Только потому что крепкое быстро кончилось, — отбивается Хана       — Ладно, все, не хочу спорить.       — Вот и славно, дай-ка пульт, — тянется Хана к нему с лёгкой улыбкой.       — Не "Сумерки"? — уточняет он и тянет его назад, поближе к себе и подальше от нее.       — Нет, не они, — уверяет девушка и усаживается поудобней, когда получает пульт в руки. Канкуро ей верит с трудом.       "Раньше я мало думала о смерти..." — доносится из уже сохранённой в сети вкладки.       Слышен протяжный стон и стук затылка об обивку дивана.       "Но, по-моему, отдать жизнь за любимого человека – не худшая смерть."       — Ладно, не испускай дух. Я включаю "Достать ножи", идёт?

***

      На середине фильма все, уже достаточно расслабленные от напитков, растягиваются на своих местах: Темари – по всей длине их нового кожаного дивана, Хана – на ковре у ее головы, а Киба – ближе к Канкуро, тоже сидя на плюшевом коврике.       После короткого, но ёмкого "чтобы у нас все было, и ничего нам за это не было" от Темари все четверо лениво чокаются бутылками и строят догадки насчёт кульминации фильма. Уже во время просмотра "Убийства в Восточном экспрессе" Киба лениво моргает, Темари почти что спит, Канкуро медленнее дышит, но ничуть не меняется в лице, а вот Хана – кремень, держится, ее реакция на алкоголь, как у ребенка от мультифруктового сока – раззадоривает максимум. Исключительная способность, особенно, когда есть чем себя занять.       Ее взгляд снова и снова возвращается к этим двоим. Изучающий, беглый, сомневающийся, но очень надеющийся на лучшее. Младший, осознанно или нет, льнет к Канкуро все чаще: то в плечо потычется, то рукой заденет, то коленкой коснется. Хана думает, что он временами смахивает на пса больше, чем Акамару. Но если с этим любимым балбесом все на поверхности и прозрачно, то Канкуро – экземпляр многим сложнее, причем, практически во всем.       Ей он нравится. Для Кибы, в частности, очень даже, оттого оно и затруднительнее все. Хана знает, каково быть влюбленным в того, к кому, считай, даже не придраться по существу. Даже козлом не обзовешь, ведь неправда, и не возненавидишь в случае чего, хоть об стенку расшибись. И Киба не сможет, Хана уже это видит.       Да, она улавливает лёгкую канкуровскую улыбку, да, замечает, что тот не отшатывается, а иногда даже касается сам, но она все ещё помнит слезы брата, раскиданные повсюду салфетки и то, как неестественно хрипел его голос, хоть и не знает причину. Хана понимает, что у всех в жизни есть свои болячки, знает приблизительно, какие именно у Канкуро, но она точно не даст Кибе обзавестись своими, если увидит в старшем угрозу.       Однако, ей хочется верить в то, что она видит. Ей хочется, чтобы младший улыбался чаще и смотрел на кого-то блестящими глазами с щенячей преданностью. Ей хочется, чтобы Канкуро ему ответил в той же мере и чтобы она смогла вверить одного из самых близких ей людей в чужие надежные руки.       Темари как-то сказала, что они хорошо смотрятся вместе. О да, Хана и это подтвердит. На мгновение ей предстает более взрослый Киба, который стирает их небольшую разницу в возрасте в пух и прах, а зная его тактильность в отношении тех, кого он любит, Хана так и видит, как он стискивает Куро в объятиях или просто вешается на него, с искренним люблю-люблю-люблю. Старший быстро привыкнет.       Если это хоть наполовину взаимно.       А так, Хане нравится Канкуро, и ей бы хотелось, чтобы так оно и было дальше.

***

      — Я уверен: ты не настолько пьян, как на прошлой неделе, — заявляет Канкуро ровным тоном без особого укора, хотя мог бы. Причиной тому – Киба, который совершенно беззастенчиво уткнулся ему в крепкую грудь лицом, стоило девчонкам разойтись по своим комнатам.       Младший бы с ним поспорил.       — А что такого было на прошлой неделе? — еле как различает Канкуро глухой бубнеж.       — Говорил всякое. Польстил мне изрядно, конечно, — хмыкает он, ощущая как Инузука вертит головой, устраиваясь поудобнее. — Рассуждал про смазливость. Сказал что-то про Шаламе и что я круче.       Киба чувствует, как еле трясется грудь старшего в тихом смехе. Сам он лежит, уткнувшись правым ухом ближе к сердцу и не может сдержать ленивой улыбки.       — Ну и где я был не прав?       Снова хмык.       — Я, если честно, не особо понимаю всего твоего восторга, — говорит тише Канкуро, — я никогда не считался особым... хм, красавцем.       — Ты горячий, это круче, — констатирует Киба, — и все равно симпатичный, так что мне похуй, кто там что...       — Ладно, тихо, — смеётся Канкуро, прерывая его уже не первый такой порыв. — Тихо, я понял.       — Ну и всё, — завершает на этой ноте Киба, но даже ежу понятно, что тут далеко не всё. Лежать на ковре, хоть и с подушками, им не особо удобно, но встать – испортить атмосферу и такой ценный момент близости. А сказать младшему столько хочется, столько хочется, пока язык развязан.       Приятно, когда в меру, думает Киба об алкоголе: он расслаблен, спокоен, вроде как ещё нормально формулирует мысли (это надо будет уточнить уже утром) и храбрости порядком больше. Хочется душу наизнанку вывернуть, сказать что-нибудь важное, подойти ближе к сути, а не просто закидать комплиментами, как обычно. В голове столько мыслей несвязных, столько скомканных воспоминаний, и вроде как выстраивается какой-никакой возможный диалог, но Киба сворачивает в противоположную от него сторону и говорит то, о чем подумал в последнюю очередь. А может, думал всегда, только сейчас осознал в полной мере.       — На самом деле, — шепчет Киба доверительно, — я не знаю, что я делаю.       — Да, я это уже понял, — усмехается Канкуро по-доброму, еле касаясь волос млеющего Кибы.       — Я же тебя не заставляю? — спрашивает младший с толикой волнения, которую никак не спрятать в себе.       Киба лишь слышит вопросительное мычание, которое отдается вибрацией в широкой груди.       — Ну в смысле, — пытается объяснить он, пытаясь намекнуть на положение, в котором они сейчас находятся, — вот это вот все.       За все время их диалога, Киба ни разу не поднимает голову, утыкаясь взглядом в диван. Он ориентируется лишь на голос, ловя нужные интонации, насколько позволяет состояние.       — Я похож на того, кого можно заставить? — вкрадчиво интересуется старший, зарываясь в его пряди пальцами.       — Нет, — не задумываясь отвечает Киба.— Но я все равно не хочу заставлять, понимаешь?       — Ты не можешь заставить меня делать то, чего я не хочу, — отвечает спокойно Канкуро. — Но ты можешь заставить меня захотеть, — следует смешок, — и у тебя это, паршивец, прекрасно получается.       Ну все, Киба поплыл. Ему удается медленно вдохнуть, но интересно, ощущает ли Канкуро участившееся сердцебиение, как это чувствует он сам на чужой груди.       — Ты сказал, что сам не заметил, как это случилось. А я за собой замечаю, и мне это нравится, — последние слова он шепчет почти в волосы, склонив голову ближе и, о боги...       Кибу ведёт с того, как они избегают слов "влюбиться" и аналогичных ему, но прекрасно понимают друг друга и без них.       Честность Канкуро ощущается совсем по-другому. Если Киба кружит вокруг да около, выводя его на различные реакции, то старший бьёт наотмашь, выбивая все из лёгких. Если Киба, зачастую, – обо всём и ни о чём, то Канкуро – коротко и по существу. Вот у кого бы поучиться.       Киба от признания смелеет, вновь тычется в грудь лицом и ползет вверх, бесшумно втягивая воздух носом, впитывая его весь, воруя, запоминая. Останавливается он лишь когда едва касается носом шеи. Канкуро тоже дышит тяжелее, он это чувствует и в душе ликует от неравнодушия.       — А почему тогда я больше не малой? — звучит совсем тихо от Кибы.       — А тебе так оно нравилось? — шепотом.       — Было неплохо, — почти одними лишь губами.       — Ну... после того, что ты мне выдал на следующий день после признания, у меня просто язык не поворачивается. Я понял, что не такой уж ты и малой. Если хочешь, можем к этому вернуться.       — Нет, — отвечает он тут же. — Нет. Нам незачем возвращаться.