Some Mistakes

      — Ну и где он? — негодует Киба, когда часы показывают, что Канкуро задерживается на целых полчаса. Он сидит на ковре, упираясь затылком в диван, с самым что ни на есть скучающим видом разглядывая потолок.       — Ты, шкет, вообще обнаглел, — выходит из-за угла Темари в красном фартуке.       — Чего это?       — Я брата почти не вижу, заграбастал его себе. Я для чего вообще с ним сюда переехала? — возмущается она, усаживаясь рядышком. Киба чувствует ярко выраженный запах свежей зелени.       — Да чем я мешаю? Я вам вон, с ремонтом помогаю даже.       — О личном пространстве что-то слышал?       — Он бы мне сказал, если бы я его заебал, — уверяет Киба.       — Да фиг он тебе че скажет, глупый, — и последнее слово звучит теплее всего, что он слышал от нее в свою сторону. Это немного сбивает с толку, будто она знает что-то, о чём Киба в ус не дует, поэтому его "все он скажет" в противовес звучит уже менее уверенно и крайне не убедительно.       — Это ты так думаешь, — кидает Темари, а после недолгой паузы рубит с плеча:       — Что у вас происходит вообще?       Киба хмурится.       — Ничего.       Темари не впечатленно фыркает.       — Ой, не надо вот, а. Я вас слышала. Ты даже не заметил, когда я прекратила сушить волосы в тот вечер.       — Ну и чего тогда спрашиваешь?       — Знать хочу! Из первых уст.       Знать она хочет, раздражённо думает Киба. Ему бы знать для начала хоть что-нибудь.       — Да я и сам не понимаю. Он не отталкивает и на том спасибо.       — Ну ты что, совсем дурень? — морщится она, —"Не отталкивает". С ума сойти. Ты думаешь, он со всеми так? Твое тату хотя бы на спине. Ты знаешь, сколько вариантов его было? Я еле разогнулась, после того, как бумажки скомканные по полу собрала, все не понимала, кому это он так долго малюет.       Киба чувствует тепло, разливающееся внутри тягучей патокой. Ценность тату теперь возросла для него, как минимум, вдвое.       — Считаешь, он бы не нашел способ тебя отфутболить, если бы действительно того хотел? Ох, поверь, тебе бы изрядно досталось, сделай ты что не так или разозли его по-настоящему. Ты не видел его злым, а по тому, как он с тобой возится, могу сказать, что может и не увидишь вовсе.       Киба считает, что она преувеличивает, но из них двоих явно не он знаком с Куро настолько долго, поэтому он ничего не отвечает, с интересом вслушиваясь в каждое следующее слово, не издавая и звука.       — Ты знаешь, как он ценит уединение? Не знаешь, потому что ты с ним все свободное время. А он и не против, понимаешь? Ты ему не мешаешь, хотя ему противен любой шорох, когда нужна концентрация. Зато один из самых шумных балбесов под боком даже раздражения не вызывает, ещё и с собакой впридачу. С чего бы, а?       Парень лишь моргает, осознавая, что во всем, сказанном Темари, есть рациональное зерно.       — И, Киба, как ты видишь, началось это не тогда, когда ты пошел в открытую. Я все в голову взять не могла, думала, может, кажется, но нет. Возможно, ты начал нравиться ему и тогда, просто у Канкуро свои загоны и не из пустого места взятые. И он бы не стал что-то предпринимать, не взвесив все за и против, что, кстати, он и делает до сих пор. Он тебе говорил про нее?       — Почему никто из вас не использует имя? — слегка раздражается Киба. Ну что такое, в самом деле.       — Ясу, — коротко кидает она не особо радостно. — Дало что-нибудь?       Киба качает головой. Но зато хоть знает теперь имя всех бед.       — На самом деле, — вновь вступает Темари, а голос стихает, — она была близка не только с ним. Я сдружилась с ней почти сразу же, как Канкуро нас познакомил. Мы с Ханой поладили всего за пару дней, а ты представь, сколько лет объединяют нас с ней. Никто из наших не знает, почему все так плохо кончилось, ну, кроме меня, естественно, и Гаары, поэтому родные даже думают, что они сойдутся.       Киба внутренне сжимается до атома лишь от одной такой мысли, что не скрывается от глаз второй.       — Но, нет, этого не будет, поверь мне. Он для себя все решил уже, — обнадёживает она.       — И я, если уж совсем честно, тоже злюсь на неё, и не только из-за Канкуро. Она была мне одной из самых близких подруг. Но, видимо, ей не шибко хватило ума и смелости разойтись с ним мирным путем, сохранив хоть какие-то отношение что с ним, что со мной. Предпочла погрязнуть во лжи, пока все не привело в тупик нас всех. Вот что бывает, когда один любит явно больше другого. И я абсолютно уверена, что она сейчас жалеет об этом.       — Как думаешь, он до сих пор ее…       — Я не знаю, Киба, не знаю. Но он разочарован настолько, что первое вряд ли уже имеет большой вес. У него есть гордость, и он далеко не все прощает так просто.       — Я не сомневаюсь, — отвечает Киба, задумавшись.       — Поэтому... делай, что делаешь. Хоть ты и дурачок иногда, я за тебя болею. Ему хорошо с тобой.       И в этом моменте откровенности – совсем неожиданном, но настолько же приятном, Киба чувствует себя больше того, кто он есть на самом деле. Словно не он тут сидит на ковре простой комнаты в небольшом городке. Он чувствует приятную лёгкость от осознания того, что избавил себя от переживаний насчёт чужой реакции вот так вот просто, даже особо ничего для этого не предпринимая. Ведь втайне, он действительно хотел понравится и ей тоже – одному из самых близких Канкуро людей. Темари, похоже, чувствует небольшую неловкость за такое несвойственное ей душеизлияние, поэтому добавляет:       — Да и Акамару славный.       Киба смеётся.       — Ну вот и она – главная причина.       Темари ведет плечами, мол "что есть, то есть", но недосказанность читается в ее лице слишком очевидно, чтобы решить, что тема исчерпана.       — К тому же... Она совсем не умела выпрямлять мне волосы. А ты подкован: все знаки зодиака знаешь. Практически цитируешь "Сумерки" и отличаешь все сезоны "Топ-модели по - американски" по одному лишь качеству съёмки, так что... Я считаю, ты готов.       — Ой бля, отстань, а, — отнекивается краснощёкий Киба, но дивится желанию впервые обнять Темари. Может, как-нибудь в следующий раз.       И становится легче. Он может и не до конца понимает, что делает, но теперь осознает, что вектор его направления верный. Он думает об этом, когда через несколько дней, поздним вечером лежит с Акамару и Канкуро, тихонько переговариваясь с последним в своей же комнате.       — А он сейчас... не с вами? — как можно тактичней интересуется Канкуро об отце после того, как немного рассказал про своего. Киба моргает и шумно выдыхает.       Отец, думает он. Ах, да, точно.       Откровенных разговоров между ними становится больше.       — Надеюсь, давится своим хлебом, — выдает он чуть раздражённо, но даже так корит себя за неравнодушие.       Канкуро хмыкает, но понимание ясно читается в чужом усталом взгляде.       — Я, наверное, не должен был спрашивать.       — Да не, все нормально, — пресекает старшего Киба. — Я даже не помню его особо. Вот Хана явно больше обид имеет, она иногда его вспоминает, только не признается. Мне, наверное, было года три-четыре, не больше.       — Знаешь, почему?       — Догадываюсь. Я прекрасно понимаю, что у мамы характер сложный, но это как бы никогда не было новостью, да?       Канкуро в лёгкой усмешке ведёт бровью, но решает отмолчаться.        — Поэтому пусть катится. Я бы ещё понял, если бы он пару раз в год давал о себе знать. Ну знаешь, хотя бы с днём рождения поздравлял или с новым годом. Хоть что-нибудь, но по нулям. Так что нахер, и без него хорошо. В моем случае, считай, не было ничего и начинать не надо, — Киба старается звучать как можно тише, несмотря на свое явное недовольство. Сопящего между ними Акамару тревожить совсем не хочется.       — Она отлично справляется и без кого-либо ещё, — отвечает старший, а Киба залипает на мягкий свет ночника, отражающийся в чужих глазах и делающий их почти что медовыми.       Младший не собирается говорить о том, как иногда бывало тяжко, но кому во всем легко? Подводными камнями не стоит делиться, раз наружу не просятся. Но Кибе, все же, приятно. В самом деле приятно, что старший разглядел в них хороших людей и не стал продолжать тему с отцом.       Киба отводит взгляд к окну, из которого просачивается свежий августовский воздух, и улыбается краешком рта, свободно, размеренно дыша. Он взял за привычку иногда одергивать себя от пристального разглядывания второго, потому что доводилось ему быть застигнутым врасплох чужим стеснением. Не только Канкуро может быть понимающим, да?       — Я думаю, что у мамы есть кто-то, но не хочу сглазить, — вновь вступает в диалог Инузука. — Я бы хотел для нее кого-то: стабильного такого, спокойного, когда надо. Чтобы хоть один в семье был таким. Хана всегда за это отвечать не может.       — Ты тоже растешь.       Киба корчит гримасу и отнекивается.       — Я думаю, она не возлагает на меня больших надежд, — кривая улыбка выдает толику грусти.       — Не наговаривай на себя, — мягко, но настойчиво просит Канкуро.       "Как много пустой веры в меня", — думает Инузука с умилением.       — Да я серьезно. Это при том что она еще не знает, что я...что мне... нравятся только парни.       Говорить это вслух пока даётся непросто, но Киба постепенно привыкает. Одни факты же, ну, что изменится-то?       Канкуро медленно втягивает носом воздух и на выдохе понятливо кивает. Знать бы младшему, что у него действительно на уме насчёт всего этого, ничего ведь не скажет, партизан, блин.       — А что она думает? В целом. — спрашивает он участливо.       — Она нейтральна ко всему... хм... нетрадиционному. Никогда не слышал плохого, но и особо хорошего тоже. Может она хочет внуков? Но я хотя бы могу отделаться от этого Ханой, которая уже мысленно дала всем своим детям имена.       Киба вновь смотрит, на очаровательную ямочку на правой щеке Канкуро, когда тот еле улыбается чему-то своему. Он зацелует его щеки первым же делом, как дорвется, а потом заставит улыбнуться снова и зацелует ямку, он уверен. Просто надо подождать.       — Я думаю, ты будешь отличным дядей, в любом случае, — говорит тише Канкуро.       Повисает недолгое молчание, в котором Киба цепляет его взгляд своим.       — Ты тоже.       — Не смеши. Детей я боюсь брать даже на руки.       Киба хмыкает.       — Ну а что делать? В твоём случае вероятность стать дядей вдвое больше моей.       — Я уверен, папа больше захочет внуков, чем я племянников. Мама бы точно была рада.       Канкуро редко когда ее упоминает, и Киба обычно не спрашивает, но сейчас отчего-то хочется – момент располагает, и он сам вроде как поделился личным, так что...        — А ты...хорошо ее помнишь?       — Конечно, — вопрос его нисколько не напрягает, словно он только и ждал, что спросят. — Она была лучшей из нас. Из нас всех. Никто из троих не вышел таким же характером. Темари очень похожа на нее внешне, но она совсем другая. Это тоже не плохо, мы же все разные, да? Но она излучала свет, а мы все более отстраненные, холодные что-ли.       — Лишь на первый взгляд, — протестует Киба.       — Возможно.       — Ты хороший. И Темари хорошая. Я думаю, что и Гаара тоже.       — Но быть холодным не значит быть плохим, верно?       — Да не холодные вы, — не уступает Киба.       — Ты просто никогда не видел ее, понял бы, о чем я говорю. Таких просто мало.       — И все равно ты хороший. Добрый, терпеливый...       — Терпеливый?       — И вообще лучший.       Канкуро прикрывает глаза, качает головой и не сдерживает медленно растущую улыбку.       — Как тебе только не надоедает?       —Мм?       — Ты постоянно говоришь обо мне, — поясняет Канкуро как само собой разумеющееся, а потом затихает, чуть мешкая. — Хочешь знать, что мне нравится в тебе?— звучит тише и взгляд снова прямой как рельса.       Киба подвисает в неверии, чуть не поперхнувшись вдохом.       — Хочу.       "Блять, очень хочу",— думает он, — "Конечно хочу, что за вопросы?"       Канкуро улыбается краешком рта и отводит глаза, ничуть не удивившись. Он даёт себе немного поразмыслить над тем, что хочет сказать, и аккуратно проводит по шёрстке очаровательно дремлющего пса правой рукой. Киба с лёгкой завистью и в томительном ожидании провожает взглядом путь касаний его пальцев.       — Волосы, — коротко отвечает тот. — Очень приятные на ощупь. Не знал, что они вьются.       — Да, немного, — Киба смущённо зарывается в свои отросшие пряди и приглаживает их на макушке, — У него...было так же.       — Хорошая здоровая кожа – мягкая и гладкая, — продолжает Канкуро, не переставая гладить Акамару. — Я знаю, о чем говорю, разное видел у людей.       "Так коснулся бы и меня ", — нетерпеливо думает Киба и пропускает момент, когда рука сама тянется к загривку, стремясь пропустить между пальцами шерсть, в опасной близости от чужой руки. Канкуро лишь единожды бросает на нее взгляд и хмыкает себе, наконец, рискнув поднять глаза.       — Мимика выразительная и глаза горящие. Ты очень живой, жизнь из тебя ключом бьёт. Это не потому, что молодой – я себя таким практически не помню. Просто ты такой.       Киба испускает длинный судорожный вздох и таращится в изумлении. В растущем легком напряжении момента они случайно, в частности из-за Кибы, касаются пальцами, но ни один, ни второй руки не убирает. Шум в ушах еле как даёт распознать следующие слова.       — Голос красивый, но я думаю, ты это и так знаешь, — не прерывается старший.— Правда, учитывая, что ты редко когда держишь одну интонацию, я даже подумать не мог, что ты так хорошо его контролируешь.       — Это больше наработано, — почти хрипит Киба и следом прочищает горло. Тепло чужих пальцев доходит до самого сердца. Они касаются мизинцами, средними, указательными, медленно проводят подушечками по фалангам, изучая, словно впервые коснулись чьей-либо руки и пытаются найти различия. Младший смотрит как заворожённый.       — Ничего не меняет... Ты симпатичный. Красивый даже, черты лица хорошо гармонируют, лицо симметричное, тебя легко рисовать. Даже по памяти.       Киба хочет приложиться об лёд. Всем пылающим лицом.       — Рисуешь меня по памяти? — цепляется за фразу Киба, чтобы остаться на плаву.       Следует привычный хмык, но вопрос безбожно игнорируется. Киба не сильно и нуждается в ответе, поглощённый изучением линий на ладони Канкуро, который так любезно предоставил к ней доступ, полностью раскрыв ее для пытливых любопытных глаз. Знал бы Киба, что тот сам своих с него не сводит.       Что там по хиромантии, думает Киба. Линия судьбы, ума, сердца, да? Что там ещё Хана говорила, вспомнить бы, пока голова ещё соображает немного. Младший скользит пальцами по каждой, поражается с того, какие всегда сухие и теплые у старшего руки. Его прикосновения еле ощутимые, совсем невесомые, словно к бабочке. Щекотно должно быть, наверное, думает Киба, но покорность подначивает, Канкуро даже не собирается останавливать.       Вроде мелочь, но иногда на первый взгляд бессмысленные вещи имеют больше смысла, чем люди хотели бы признать.       — Ну и...— не договаривает он.       — Ну и? — вторит Киба с нескрываемым любопытством.       — Все, в принципе. Хорошего должно быть понемногу, да?       У Кибы загораются глаза.       — Ну скажи-и-и.       Подначивающее молчание.       — Я ведь, блин, все равно узнаю.       — Думаю, ты и так просечешь, — спокойно отвечает Канкуро. — Потом.       И думай теперь, что это значит. Они недолго смотрят друг друг в глаза: один, пытаясь уловить суть, а второй – упорно не желающий ее выдавать.       — Хах. Ну ладно, — сдается Киба, все равно ведь докопается после, не он ли учится терпению? — А можно теперь я скажу?       — Что ты хочешь сказать?       — Почему ты мне нравишься.       — О, Господи, Киба, подзатыльник щас двину, ты только этим и занимаешься!       — Тебе же нравится.       — Ты часто перегибаешь.       — Все равно нравится.       — Просто иногда думай, что говоришь.       — А я говорю, что думаю. Ты же любишь честных мальчиков.       — Умеющих фильтровать речь.       — А вот не надо приписывать новые условия. Я тебе вот, ни одного не предъявлял.       — Но ведь то, о чем я прошу, касается и меня, верно?       И тут Киба чуть напрягается, чувствуя некую перемену настроения, словно их недофлирт задвинули на второй план.       — Ты о чем? — так же серьезно спрашивает Киба, оставляя в покое чужую ладонь. Чувствует неладное.       Канкуро сглатывает и испускает длинный вздох, на что-то решаясь.       — Она приходила к нам домой, — начинает он, собравшись. Киба снова видит, сошедшую ненадолго усталость на чужом лице. — Не сюда, а в наш родной, когда я к ним наведался. Я думаю, отец поспособствовал. Он хочет, чтобы... Мы сошлись, в общем. И она тоже.       У Кибы опускается лицо.       — Но справедливости ради, я не говорил ему ни о чем. Он ничего толком и не знает о том, почему мы разошлись. Считает, что мы просто бранимся и это несерьёзно и что нельзя разбрасываться такими долгими отношениями и...       Киба отворачивается. Боится сделать херню, сказать хуйню и просто отворачивается, чтобы не натворить делов. В ушах закладывает, а сердце будто сжалось в камень.       — Киба, повернись.       Киба медленно моргает, но на просьбу не реагирует.       — Ты думаешь, я бы говорил с тобой сейчас, если бы пошел у них на поводу?       — А тогда зачем вообще..       — Я ведь тоже хочу быть честным, — отрезает старший. — Так же справедливо по отношению к тебе.       Инузука смягчается и поворачивается обратно.       — Ты мне ничего не должен, — отвечает он подавленно, потому что правда.       Киба думает, что они даже не пара, что у второго всегда есть выбор и он ничего ему не обещал. Канкуро ничем ему не обязан, и они оба это понимают. Младший должен быть готов к любому исходу, его чувства – исключительно его проблемы и ничьи больше.       — Да, — коротко соглашается он под звуки разбивающегося сердца Кибы. — Но я не против. Я ей отказал. Мы ведь пробуем, верно?       И вот он вновь склеивает его сердце.       Следует неторопливый кивок и взгляд, выражающий чистый трепет вперемешку с надеждой.       — Дай-ка лапу, — просит Канкуро мягко, снова раскрывая свою большую ладонь для младшего. Второй тут же вкладывает в нее свою и переплетает пальцы. — Все, а теперь спи.       И кто он, чтобы противиться.