Some Mistakes

      — Акамару, мяч! — кричит ему Киба вместе с броском. Тот тут же реагирует, с прыжком вгрызаясь в резиновую игрушку, за что получает заслуженную похвалу. Пёс льнет к нему, задорно виляет хвостом и тычется зажатым в зубах мячом.       — Привет. Ты Киба, верно? — доносится откуда-то сзади и приходится обернуться.       Инузука видит молодую, нет смысла врать, объективно симпатичную девушку по ту сторону небольшого ограждения во дворе Канкуро. Насколько Кибе известно, дом сейчас пустует, а ее здесь он видит явно впервые.       — Эм…да. Чем-то помочь? — спрашивает он приветливо, подходя ближе, однако не скрывает удивления в голосе.       — Я… хотела кое-что передать Канкуро, — отвечает она с робкой улыбкой. Киба замечает красивый цвет ее изумрудных глаз, а потом чуть морщится при упоминании имени. — Он знает меня, а тебя я узнала по.. Аки.. Акамару, да? Подумала, положить конверт у входа, но раз уж ты здесь, — неуверенно протягивает письмо, — можешь, пожалуйста, передать ему это? Мне будет спокойней.       — Он должен скоро прийти так что...       — Нет. Нет, он не захочет.. он.. в общем, так вряд ли получится.       Она мнется. А Киба не дурак, пазл начинает складываться сам собой.       — Понял. А мне сказать, что оно от.., — осторожно выпытывает имя Киба, намеренно выдерживая паузу.       — Ясу, — представляется она, а Кибу словно молнией сшибает. — Но ты не говори ему сразу, ладно?       — Да, — блядство, — да, хорошо, — блядство. — Конечно.       Сука, держи лицо, говорит себе он. Только держи лицо.       — Спасибо большое! Замечательный пёс, — улыбается она.       — Да, он такой, — бездумно отвечает Киба, а в голове совсем другое.       — Хорошего вечера, — прощается Ясу.       А Киба еле как выдавливает из себя "того же".       Домой он возвращается абсолютно подавленным. Акамару, это чувствуя, трется мордой в поддержке, но Киба гладит на автомате, отрешенно следуя к двери.       Он, откровенно говоря, хочет сжечь это письмо. Разорвать на тысячи кусков и пустить по ветру. Сгрызть своими же клыками и выплюнуть. Пустить в небытие кнопкой смыва. Безжалостно втоптать в землю и закидать листьями, сучьями и всеми прелестями гибнущей почвы.       Но он знает, что ничего из этого не сделает – не имеет право. Так бы поступил глупый и импульсивный Киба. Этот же прекрасно осознает, чего от него ждёт Канкуро.       Он держит письмо в руках не слишком сильно, чтобы не помять, но ощутимо, чтобы поверить, что оно настоящее. Киба даже не понимает, чем оно запечатано – ни подглядеть, ничего, почти намертво склеено. Вот и ломай голову теперь, что там, да как.       Едва уловимый шлейф духов чуть щекочет ноздри. Другой бы на его месте вряд ли почувствовал эту кислую сладость, и хотел бы Киба сказать, что духи – говно, но вроде бы и ничего. Мог бы даже Хане похожие подогнать. Ох, как Киба бесит себя такими мыслями, но кому ему врать.       Ты облажалась, думает Киба в сердцах, какого хера. Сказали же тебе "нет", че лезешь-то.       А потом вспоминает, что его самого это мало колышело. Но он сам хотя бы ни в чем не виноват, а тут обид вагон с тележкой, треснутая чаша – прошедший этап, к такому не возвращаются умные люди. А Канкуро далеко не из глупых, заключает Киба с успокоением.       Похвально, конечно, что мозги у неё на место встали, хоть и запоздало, но он не собирается ни уступать, ни жалеть, делиться тем более, лучше убейте. С прозрением, блин! И подумаешь, улыбка милая, глаза большие и зелёные. Мало таких что ли? Еблана встретила, который руку поднять не постеснялся, и сопоставила. Поняла, что да как и кто чего стоит. Вот пусть теперь с таким багажом знаний и жизненным опытом нового и ищет.       Этим вечером он письмо не отдает – уж больно хорошо они сидят и препираются по мелочам о супергеройке. Отдаст завтра, вот точно отдаст, ну или послезавтра... И пусть Канкуро сам решает, что с этим всем делать. Он лишь надеется, что эта последняя, возможно даже, что самая важная честность не выйдет ему боком.       Он чувствует уже которое дежавю, сидя в комнате Канкуро, дожидаясь его появления двумя днями позже. Письмо прожигает плед чужой кровати. Киба теперь как бык бесится, что оно красное – цвет любви и страсти, все дела.       Я ебал, думает он.       Сам Инузука устроился под самым окном, чтобы (сам он себе вряд ли признается) ретироваться в кратчайшие сроки, если дело запахнет керосином.       Старший себя долго ждать не заставляет – возвращается в свое время в приподнятом настроении в чуть влажном худи из-за дождя, который моросит без конца с самого утра, и кидает кривую, уже полюбившуюся ухмылку, даже не успев поднять взгляд. Сам Киба вон, даже капюшон снять не удосужился – уже в нем согрелся – и руки в карманы пихнул, чуть влажные от волнения.       — Вечер, — приветствует старший, кидая сумку на кровать, сразу приметив письмо. Глаза тут же цепляют чужие. — Твое?       Киба отрицательно качает головой, готовясь к любым последствиям. Ну вот и поехали.       — Передали.       Канкуро вопросительно хмыкает на такой односложный понурый ответ, но смекнув, что дальше ничего не последует, начинает вскрывать бумагу без особой спешки, как только садится на кровать.       — Когда это ты заделался почтальо...       Он тут же осекается. Киба видит: узнал почерк, и взгляд отвел как от огня. Словно... словно, ещё не всё равно, и неприятный холодок проходится по спине из-за навязчивых мыслей. Приплыли, думает Киба и уже встает чтобы уйти, пока фигню не сказал и не сделал.       — Киба, сядь, — голос Канкуро пригвождает обратно к полу, будто это самая естественная вещь на планете. Младший даже не чувствует себя ущемленным своим мгновенным послушанием.       Канкуро письмо не сворачивает, а бегает глазами по строчкам с самым бесстрастным лицом, чуть нахмурив брови. Один раз приподнимает одну из них, потом щурится и поднимает глаза к Кибе, который смотрит исподлобья побитым псом в гнетущем молчании. После вновь возвращается к тексту.       — Когда ты получил его? — спрашивают так, между прочим, не отрываясь от листа.       — Сегодня, — врет младший.       Канкуро молчит, но теперь стреляет лукавым взглядом прямо в него.       — А если честно?       — Позавчера, — ну и в пизду, думает, пропади все пропадом. — Хотел сжечь.       Канкуро беззлобно хмыкает, хотя, казалось бы. Ещё какое-то время его глаза бегают по строчкам, переходят ко второй странице, а Киба как ни пытается прочесть его эмоции, не получается – не мостак он в этом. Время тянется, как резина, и младший пытается отвлечься свежими эскизами, тут и там висящими на стенах комнаты. Получается, но плохо.       — Почему не сжёг? — отвлекают его.       — Ты бы не особо оценил такой жест, — отвечает Киба все так же понуро.       Канкуро расслабляется в лице, а в его проницательных глазах читается согласие. Кажется, он еле улыбается, очевидно пытаясь это скрыть.       — Спасибо, что отдал, — явная благодарность сквозит в голосе, и кажется Кибе, что не столько из-за письма, а больше из-за него самого. Канкуро им доволен, по лицу видно, вот только до младшего доходит медленнее, чем того требует ситуация.       — И что в итоге? — у Кибы взгляд ожидающий, заискивающий, глаза по чужому лицу бегают и по письму в надежде, что просвет выдаст его содержимое хоть маленько, прояснив хотя бы часть скрытой от него правды.       — А ты чего-то ждал? — спрашивает Канкуро уж слишком просто.       Киба сам не понимает, чего.       — Не знаю...— теряется он, — наверное.       Канкуро смотрит долго и вдумчиво. А потом оставляет письмо лежать на кровати, а сам встаёт и садится совсем рядышком, тоже на пол у окна. Инузука не может усмирить сердце.       — Чего ты боишься? — спрашивает он, словно все хорошо, словно и нет письма, словно Киба его себе выдумал.       Киба хочет спросить: "Ты дурак?". Хочет спросить: "Что непонятного-то?".       — Ты мне нравишься гораздо больше, чем я тебе, — отвечает он раньше, чем успевает сообразить. — У вас же с ней точно так же было. Ясу ведь первая у тебя, и я теперь понимаю, что это значит. Страшно, что меня тебе будет недостаточно, понимаешь? Что это я наседаю, а ты все так ко мне и не привыкнешь, что будешь думать о том, как у тебя все было раньше. Страшно, что я не настолько хорош, и ты к этому выводу придёшь сам и очень скоро. Страшно, что я ничего не могу с этим сделать, ведь я тебе толком никто и ты мне ничем не обязан. Страшно, что ты захочешь вернуться, позабыв все обиды, потому что она, вон, скажет, что до сих пор тебя любит или что она там написала на две страницы? И все – ты вернёшься, ведь это, блять, первая любовь. А она самая сильная, самая долгая, самая...       — Киба.       — Самая неебическая. И другим отношениям на ее фоне грош цена.       — Звучит, как то, на что я действительно мог бы обидеться.       — Да я серьезно, — упрямится младший.       — Да, я тоже. Видишь голову на плечах? Я ей иногда даже пользуюсь.       Киба закатывает глаза, но чувствует, как его понемногу отпускает. Но этого мало.       — Ты слишком много думаешь и не говори, что это не так, — со всей серьезностью отвечает Канкуро, не давая опустить Кибе взгляд. — На счёт больше-меньше, ты этого не знаешь. И я не знаю. Но только мы решаем достаточно этого для чего-то серьезного или нет. С Ясу я не буду ничего строить заново, я об этом сказал ещё в начале, и это решение я принял ещё задолго до тебя и вне зависимости от тебя. А сейчас ты – причина не делать этого вдвойне. Осознай это, пожалуйста. Я буду полным идиотом, если откажусь от тебя в угоду прошлому. Ты мне действительно нравишься, и я никогда, слышишь, никогда не чувствовал, что нравлюсь кому-то настолько сильно. Я взял ответственность за твои чувства ровно в тот момент, когда дал шанс чему-то большему, поэтому, пожалуйста, научись мне довер...       И что-то в нем взрывается – ошмётки хваленого терпения и треснувшего по швам самоконтроля впечатываются в стены. Киба благополучно упускает момент, всецело ему поддавшись, когда позволяет себе резко притянуть парня и прижаться губами к сухим губам в крепком поцелуе. Лишь пару многневений ему удается ощутить чужое тепло, но он настолько пугается своего порыва, что даже не успевает ничего толком прочувствовать. Канкуро застывает, а Киба не понимает: то ли не успел среагировать, то ли попросту не захотел, и лишь одна мысль о втором заставляет отшатнуться в панике.       — Прости! Ох черт, прости, — извиняется он в тревоге. В его голове снова неуместное признание, а на лице читается вырывающиеся наружу волнение. Губы ощущают фантомное прикосновение, но даже оно не затмевает страх перед совершенным.       Старший сидит, поджав губы, раскрыв шире обычного глаза и, похоже... сдерживает улыбку, но Киба это упускает из виду, потупив свои шары в пол.       — За что? — спрашивает Канкуро с беззлобным смешком.       — Я опять все испортил, да?       — Совсем нет.       — Я не подумал. Я опять тороплюсь, — не унимается Киба, и даже себе не может объяснить, в чем дело. Словно все переживания разом решили напомнить о себе безумным всплеском.       — Тихо… тихо… — его лицо обжигают горячие ладони, накрывшие по обе стороны щеки. Воздух вмиг тяжелеет, но самой приятной тяжестью. Канкуро вскидывает брови с робкой полуулыбкой словно спрашивает «ну чего ты?»       — Ты не ответил, — объясняет Киба, а такое проявление нежности с его стороны воспринимает больше как утешение, потому что Канкуро может.       — Ты мне даже шанса не дал, — ещё один смешок и взгляд невозможный. Поэтому, когда Канкуро медленно и осторожно сдвигается к нему, не опуская рук, весь фокус смещается до него одного, размывая все вокруг. В груди стучит набатом, причем настолько, что медленное и уверенное "а теперь можно я?" от него с опозданием доходит до осознания. И сокрушает его.       Киба кивает. Да, кажется, кивает, совсем несмело и едва уловимо, выпучив глаза, растеряв весь контроль над телом. Канкуро выжидающе смотрит, оценивает и, глядя в глаза, мучительно медленно сокращает последние сантиметры, накрывая его губы лёгкой ухмылкой. Держит крепко, оглаживает большими пальцами скулы и ненадолго застывает, давая свыкнуться. Киба, млея от мягкости, прикрывает глаза, выпускает задержанное дыхание и едва подаётся вперёд, чтобы оказаться ближе, почувствовать больше. Стоит, ему чуть приоткрыть губы в немом согласии, Канкуро начинает целовать его по-настоящему, с чувством, и тут Инузука кончается как личность, лишается всякой опоры и ощущает себя безвольной тряпичной куклой, согласной на что угодно.       Сознанию не угнаться за реальностью, а в ней Канкуро стягивает с Кибы капюшон и медленно скользит пальцами в волосы, приятно сжимая у корней. В ней Киба еле как держит в себе стоны, шумно выдыхая, потому что чужие губы опытнее, и ему с ними не сравняться. Вот как оно бывает, когда тебя целует человек, от которого кроет, думает он, отвечая по мере своих возможностей. Все ощущается довольно странно, но от того не менее крышесносно, пока старший не прерывает их, уткнувшись лбом в лоб. Младший нехотя открывает глаза и цепляется взглядом за теплую улыбку:       — Я знал, что ты не особо умеешь, — Кибе бы неплохо на это обидеться, но звучит оно настолько мягко, довольно и без всякого укора, что и не получается толком.       Но все равно думает "пиздец" и заметно отстраняется, решая, что стоит повредничать:       — Ну извините, у меня не было возможности целовать тех, кого бы я действительно хотел, так что..       — Нет, не уходи, — с улыбкой тянет Канкуро, а когда вновь сдвигается к нему, снова берет в плен лицо и томно с хрипотцой шепчет у самых губ. — Научимся.       А Киба чувствует, как плавится его лицо в вечно теплых ладонях. И старший тоже, наверное, чувствует. По крайней мере, должен видеть алеющие щеки и пылающие кончики ушей, выдающие смущение по полной. Он тянется к нему, но в последнюю секунду останавливает себя, чтобы сказать тихое, но такое нужное "смелее".       Ладно, что ж. Киба будет.       Его ладони сами находят путь к горячей шее. Пульс Канкуро высокий, давно бы так, думает младший, а потом не думает вовсе, когда крепко прижимается губами к его гладкой щеке, как давно и хотел.       — Что ты..? — хрипло посмеивается старший. А стоит вместе с улыбкой явить себя свету и ямочке на правой щеке, Киба припадает и к ней, не стесняясь громких чмоков зацеловывая её всю. — Хорошо, ладно, делай что хочешь.       Глухой смешок вырывается сам собой, и Инузука в восторге находит губы, фиксируя чужую голову двумя руками, забив хер на любые сомнения. Теперь очередь Канкуро поспевать за ним, и хоть местами у Кибы выходит до безобразия несуразно, чудовищное стремление угодить, насытиться и сделать хорошо им обоим перекрывает все прочие "но", не давая им и микроскопического шанса.       Неуклюже и от всего сердца, Киба по-другому не умеет, но никто и не просит.       Знает ли он, что делает? — Нет. Целовался ли он так когда-нибудь? — Нет. Пожалеет ли он, если в чем-то облажается? — Может да, но скорее всего тоже нет. Так что Киба делает, что хочет.       Киба делает, что хочет, когда спускается руками по крепкой груди и чувствует чужое заполошное сердце. Киба делает, что хочет, когда с нажимом обхватывает сильные руки, ведёт носом по щеке и глубоко втягивает густой потяжелевший воздух вместе с собственным наркотическим запахом Канкуро. И, напоследок, Киба делает, что хочет, когда кусает опухшие губы чуть не прокусывая их клыками в почти что животном порыве.       Канкуро, шумно выдохнув, замирает, и младший чувствует себя застигнутым врасплох внезапным его ступором.       — Я сделал больно? — решает удостоверится Киба, обеспокоенно оглядывая его всего.       — Что? Нет. Абсолютно точно нет, — младший видит: правда.       — Тогда чего ты..? — и тут до Кибы доходит: судит по глазам, метающимся от губ к зрачкам и не свойственному Канкуро смятению. Киба на пробу решает провести кончиком языка по ровной кромке зубов, а после застывает на клыке, победно усмехнувшись. Канкуро его несильно пихает плечом.       — Вот оно! Вот, что ты умолчал тогда. Тебе нравятся клыки! — осенило Кибу, и будь он внимательнее, замечал бы тщательно скрываемые взгляды на его улыбку или оскалы большую часть проведенного вместе времени.       — Нет... да... О боже, блять, просто сделай так ещё раз.       Просить второй раз не приходиться – Киба сам примыкает к нему в кусачем поцелуе, вбирая в себя запах кожи, оказавшийся в лёгком доступе сейчас и бывший таким желанным до этого всего. Канкуро судорожно вздыхает, а бывает даже не сдерживает совсем тихих стонов или мычаний, которые вибрацией отдаются на губах Кибы. Сам он вновь по крупицам обретает пошатнувшуюся уверенность и ощущает невероятный прилив жизненных сил и искренней радости, выдающей себя неизменной улыбкой, которую с довольством сцеловывают чужие губы. Киба, прерывисто дыша, чувствует себя обязанным сказать кое-что.       — Ты тоже...ох черт, — тяжело выдыхает, — ты тоже можешь делать то, что хочешь, ладно?       Собаку-но вновь тянет его к губам и кивает в поцелуе. Киба понемногу начинает привыкать к размеренному ритму, а уже спустя мгновение по инициативе старшего оказывается сидячим у Канкуро на коленях. Киба дуреет от вседозволенности, от этих бедер, от тепла чужого хорошо сложенного тела и мычит, когда особо приятно. Первое его "хочу" быстро начинает ему нравиться. Второе завершается юрким языком, очертившим ряд верхних зубов от клыка до клыка, а третье – широкой ладонью, пробравшейся под худи, чтобы огладить нежную кожу. От каждого у Кибы срывает крышу в геометрической прогрессии и катастрофически срывается дыхание.       Руки на спине делают невообразимое, то нажимая на позвонки, то лишь оглаживая лопатки, и нестерпимо хочется выгнуться. На одном особо приятном касании Киба запрокидывает голову и тихо хнычет, чем Канкуро и пользуется припадая влажными губами к тонкой шее. Целует, клеймит, покусывает. У младшего брови сходятся, грудь ходит ходуном, а в голове одни маты. Держится он лишь на мысли, что никак не может умереть, не познавши большего.       Но оно явно не сейчас – рано. Канкуро, словно прочитав мысли, касается губами губ последний раз и изучает, считывая все эмоции и скрытые чувства, но Кибе скрывать нечего. Бери и читай, он как на ладони: глаза блестящие, улыбка сытая и безмерно довольная, а дыхание ещё не восстановившееся, прерывистое.       Зрительный контакт длится дольше привычного, и Киба сам себе не верит, что может позволить себе больше. Затопившие нежностью глаза мечутся по лицу, а чужие впитывают очевидное обожание с лёгким неверием, с которым младший ещё намерен бороться.       Киба подаётся ещё одному своему "хочу", когда обнимает крепко-крепко и тычется носом в шею. Старший даже мысли не допускает о том, чтобы не ответить и обвивает его спину сильными руками, потираясь губами, куда достанет.       — Мне будто заново приходится учиться дышать с тобой, — слышен вкрадчивый шепот Кибы. — Это пиздец какой-то. Веришь?       — Верю. У тебя сердцебиение как у кролика, — тепло хмыкает Куро. — Тише. Хей, — медленно оглаживает спину. — Теперь я боюсь, что разочарую тебя. Что ты там обо мне себе надумал?       — Чего? Ты дурак что ли? Я каждый день тебя вижу. Нет большого простора для домыслов, так, к слову.       — А вдруг ты плохо меня знаешь? Вдруг все с ней вышло так, как вышло, из-за меня? Не думал об этом?       — Будь оно так, она бы не вернулась с письмом на две страницы, поэтому нет, не думал. И не буду. Мне все равно, что у тебя было до. Я даже спрашивать не стану, если ты сам не захочешь. Мне просто...я просто чувствую, что ты – мой. Мой человек и всё тут. Похуй на прошлое, меня в нем не было, ясно?       После они недолго молчат и Канкуро сжимает его сильнее устроив свою голову у него на плече.       — Так что.. ты не смейся только, ладно? — вновь подаёт голос Киба, но уже более робко. — Я ничего толком не умею. И мне тоже немного страшно.       — А что нужно уметь, Киба? Думаешь я что-то умел? Никто ничего не умеет сразу. Это ты ведь у нас смелый и не боишься ошибок. Все хорошо. Ты очаровательный. Во всей своей неуклюжести, что бы ты ни делал, пока это искренне, мне тоже все равно. Слышишь?       Киба слышит и прячет улыбку в тепле чужой шеи, а Канкуро ее чувствует, сомнений быть не может.       — Угу, — отвечает Киба приглушенно. — И.. что теперь?       — Ну.. ты, считай, что своего добился. А я буду считать, что ты попал, — весело звучит от старшего.       Киба тихо смеётся в изгиб плеча.       — Ой бля, молчал бы. Кто из нас ещё попал.       — Спрошу об этом снова через месяц.       И Киба думает о том, что будет через месяц. А то и через год или два. И есть ли у них действительно будущее, или не стоит даже загадывать наперед, пока все только начинается?       — Хочешь, полежим в обнимку? — спрашивает Канкуро, развеивая все сомнения.       — И целоваться будем?       — Если хочешь.       — Спрашиваешь.