Серебро

      Ничего не болит. Дыхание чистое, легкое. Кровать мягкая, уютная.       Пахнет лавандой.       Почему именно ей, Суэ не знает, но этот запах напоминает о доме. О разрушенном и потерянном в болотах Храме, стоящем на костях и тысяче могил. Напоминает о букетах, что приносили в спальню маленькому господину служанки.       Она любила фиолетовый цвет. Любила запах лаванды, что приносил за собой мягкие и тихие сны.       Вот только у Орочимару никогда не пахло лавандой. Поэтому Суэ приоткрывает глаза, смотрит сквозь прорези маски на потолок палаты. Прислушивается, улавливает АНБУ за дверью и стенами, на крыше и на нижнем этаже. В отличие от серых и безликих Корней, от этих исходит более четкое ощущение «живости».       Суэ откидывает одеяло, опускает ноги на прохладный пол и босая делает несколько легких шагов. Больничная одежда — рубаха и штаны — не сковывает движения. Бинты чуть тянут грудь, но это не страшно.       АНБУ активизируются, но Суэ до них нет дела. Три шага до окна, резкое движение — открыть створку, впустить свежий воздух, вдохнуть полной грудью, положив ладони на подоконник.       — Вам запрещается выходить из палаты, — голос одного из теней раздается за ее спиной. Суэ лишь легко кивает.       — Где сейчас Орочимару-сама?       АНБУ молчит.       Суэ прикрывает глаза, оборачивается, смотрит лишь мгновение. Охранник отвечать не собирается. Что ж, досадно.       Два шага вперед, навстречу АНБУ, третий в сторону, четвертый скользящий, пятый — и Суэ размывается серой дымкой в восприятии сторожевых псов и исчезает.       Тревога поднимается моментально. Суэ лишь чуть качает головой.       В предрассветных сумерках она невидима. И неслышима.       В личном убежище Змея, где у Суэ есть свой угол, она стягивает с себя больничную одежду, слегка отсыревшую от утреннего, еще не улегшегося тумана и стоит перед зеркалом, пальцем проводя по черным линиям, что паутиной растеклись от сердца по старым белесым шрамам, постепенно теряясь в цвете, переходя уже в привычную сеть. Налитые чернилами линии вызывают из глубины души и сознания радость, почти чистейший восторг, трепет.       Заключенный договор с Богом Смерти этого мира вызывает на глазах слезы счастья.       Богов много. Миров много. А Шинигами назначил цену. Пусть для других неподъемную, неполноценную, но… если наградой будет забвение — то оно того стоит.       Главное выполнить часть сделки. Сделать Бога сильнее, уничтожив Еретика, возродив почитателей Бога Смерти и воспитав жрицу Смерти.       Зародить в потомках верность, взрастить так, чтобы не было страха перед Богом.       Да, клан Узумаки ушел в забвение. Но пока есть Идея, есть Путь и те, кто в него верит, Бог Смерти будет властвовать на этой земле и будет силен.       Суэ облачается в свою привычную экипировку, надевает маску, улыбаясь уголками губ, и покидает убежище, чтобы спустя полчаса поисков опуститься на одно колено перед Орочимару-сама, положив перед собой клинок, но теперь не рукоятью в сторону господина, а острием. Но все еще в ножнах.       — Прошу освободить меня от службы, Орочимару-сама.       Временная служба подходит к концу.       Ее не волнует ни Третий Хокаге, ни Главы Кланов, ни АНБУ в зале собраний. Она пришла сюда с просьбой о прекращении своей службы именно ему и намерением уйти с его позволения. Если же она получит отказ, то ей придется вытащить клинок из ножен, а это будет означать, что она все равно уйдет, но уже с обнаженным клинком против всех.       Она хочет окончить все мирно.

***

      Минато Намикадзе недоволен. Его недовольство особенно выражается в льдисто-синих глазах, обращенных в сторону Орочимару.       — Это был ваш лучший АНБУ, Орочимару-сан?       Орочимару ухмыляется, смотрит искоса своими змеиными глазами и нарочно затягивает паузу.       — Допустим, — тихий смешок и все те же многозначительные паузы. — Лучш-ш-ший.       И снова эти паузы.       Которых Минато не понимает. Их смысла не улавливает.       — Орочимару-сан, — голос звучит предупреждающе.       Все знают, что что-то произошло. Кушина толком не пришла в себя и не может помочь, его дочь под наблюдением Цунадэ и ей ничего не угрожает, а вот Наруто… с Наруто все сложнее.       Минато Намикадзе, благодаря своей жене, хорошо разбирался в фуиндзюцу, но в тонкости Клана своей супруги никогда не углублялся. Да и Кушина, при всей своей любви и доверии, наотрез отказалась что-либо говорить об Узумаки, что слышать чужакам не полагалось. Даже ему.       Но Минато Намикадзе не дурак, а еще умеет слушать и делать выводы. Жена не рассказывала ему, а вот Наруто с раннего детства засыпал под сказки и легенды про Бога Смерти Шинигами-сама и основателя Клана Узумаки, который умудрился с ним договориться и даже выторговать не только свою жизнь в обмен на жизни других.       Кровавые демоны Узумаки не зря носили свое звание. Красные волосы, словно кровь врагов, по легендам стали такими, как раз и окрасившись чужой кровью, которую пролил во славу Бога Смерти и выполнения договора Первый Узумаки.       Печать на его сыне странная. От девушки в безликой маске веет могилами и холодом, незримым присутствием Шинигами.       Легенды ли, сказки, но Четвертому Хокаге совсем не хочется обнаружить нежданные сюрпризы.       Такие, как покрасневшие волосы своего сына Наруто, как в тех сказках, рассказанных Кушиной ему перед сном.       У всех, ради кого заключался договор в обмен на чужие жизни, в память о принесенных жертвах волосы становились кровавыми.       У первого же Узумаки волосы были белыми.       — Тебе повезло, Минато-кун, — Белый Змей смотрит на него прямо и без своей излюбленной ухмылки.       — И в чем же мое везение?       — В выборе учеников, — и снова эта усмешка, полная скрытых смыслов. — Они у тебя с того света любят возвращаться. А главное, иногда еще и умеют.       Минато Намикадзе пристально смотрит на закрытую дверь нового Главы Корня и устало потирает ладонями лицо, откидываясь на спинку стула.       О чем он хотел сказать?       Что он имел в виду?       Все его ученики всегда ходили по краю. Что Обито с того света вернулся, что Рин чудом осталась жива, Какаши — тот еще отдельный вид самоубийцы с маниакальными наклонностями.       Еще и эта неуловимая АНБУ…       Минато Намикадзе замирает, пораженный догадкой.       У Желтой Молнии был еще и четвертый ученик. Неуловимая, серая, незаметная.       Погибшая.       Только тела так и не нашли.       — Хоши? — имя, которое упоминать было табу, прозвучало в тишине кабинета слишком зловеще.       Это надо обдумать. Надо успокоиться, надо… проверить свою семью. Это лучшее успокоительное.

***

      — Тише, малыш, — говорить приходилось беззвучно. Суэ стояла на коленях в отдельной палате, обвешанной печатями, и ласково, мягко улыбалась, уложив голову на бортик кроватки, выставив руку вперед.       Наруто недовольно ворочался во сне, хмурился, но цепко продолжал держать ее пальцы, не давая выбраться.       Сильный малыш.       Суэ разглядывала детское лицо в обрамлении темно-красных волос, в темноте казавшихся черными, и не двигалась с места, боясь потревожить.       Ребенок мучился, хныкал, так как печать еще жгла и чуть-чуть зудела. Обычными средствами унять неприятные ощущения было нельзя, но одно прикосновение холода и теней мира мертвых, оставленных еще витать вокруг Суэ последним подарком от Шинигами, успокоило нежную кожу ребенка.       Он сладко спал, больше ничем и никем не потревоженный.       Фарфоровая маска Суэ лежала рядом на полу палаты. Тусклый свет луны из окна, оплетенного фуин, проникал в комнату, рассеянными игривыми искрами путаясь в ее серебряных волосах.       Когда дверь палаты почти бесшумно отворилась и на пороге застыла фигура женщины, Суэ даже не вздрогнула, продолжая пребывать на своем посту.       Женщина не подняла крика. Только замерла на месте, прежде чем зайти в палату бесшумным шагом, быстрым жестом останавливая схватившегося за оружие стража в маске пса.       Все еще ослабленная, но уже идущая к выздоровлению Узумаки Кушина замерла рядом грозной тенью, цепко рассматривая открывшуюся перед ней картину, после чего спокойно опустилась рядом под возмущенное и напряженное молчание приставленного АНБУ.       — Зачем? — голос женщины спокоен, но в глазах отражается буря.       Суэ даже не поворачивает в ее сторону голову.       — Он похож.       — На кого?       — На моего gospodina.       Кушина Узумаки не понимает слова, сказанного на другом языке, но распознает его смысл.       — Но он не твой gospodin.       Суэ аккуратно вытаскивает свои пальцы из цепкой хватки ребенка, проводит осторожно по его невинному лицу, очерчивая брови, скользя, едва-едва касаясь, по виску к закрытым векам, и останавливает свое нежное касание на пухлой детской щеке.       — Он тоже всего лишь ребенок.       Всего лишь дитя, которому точно не место на эшафоте.

***

      Какаши Хатаке узнает ее.       По голосу ли, по ощущению, запаху, взгляду, походке.       По чувству вины, засевшему у него внутри.       Просто узнает.       — Хоши, — его голос сначала неуверенный, а после твердый. — Хоши-сан!       Она стоит у дерева с потускневшими надписями, вырезанными на грубой коре, поворачивается к нему лицом и очень знакомо склоняет голову к плечу, едва не выбивая в нем остатки его здравомыслия.       Безумие. Это чертово безумие!       Слишком часто в последнее время перед ним из мертвых восстают те, кого он похоронил.       — Капитан? Рада, что вы живы.       «До сих пор», — звучит в его голове эхом окончание фразы, буквально выбивающей из-под его ног почву.       Как… как она вообще может быть спокойна после такого? После того, что было, после того, что они все сделали, после того, что он сделал.       — Почему? — он хочет говорить спокойно. Но внутри — буря. Он будто замерзший во времени стеклянный сосуд с водой, который треснул и уже разбился, ударившись об жесткую поверхность, вдребезги, но застыл на мгновение. Еще не развалившийся на части, но уже безвозвратно разбитый. — Почему?!       — Почему? — этот недоуменный и вопросительный тон выводит его из себя.       — Ты действительно… не понимаешь? — да как так можно?!       Почему не сказала, что жива? Почему не вернулась? Почему кинулась под его руку? Почему не хотела жить, поблагодарила за смерть?!       Почему ты жива? Почему спасла?       Почему-почему-почему?!       Зачем?!       — Люди… странные, — этот спокойный голос и взгляд. Она касается потемневших надписей пальцами, проводит по ним и выглядит абсолютно спокойной. — Я не понимаю твоего вопроса. И не понимаю, зачем мне в таком случае вообще на него отвечать?       Невыносимо.       Невыносимо!..       Он хватает ее за плечи, встряхивает, разворачивает к себе, грубо толкает к дереву, заставляя налететь на него спиной, смотрит на нее в упор и просто…       Просто молчит.       Почему-то жжет глаза. Почему-то хочется не то наорать, не то врезать, не то…       Но с губ вместо крика и брани срывается лишь вопрос:       — Почему ты не сказала, что жива?       Суэ смотрит на него снизу вверх, на лицо, затянутое маской, после чего заглядывает в глаза.       — А это было важным?       Было ли это важным?       Было ли это важным?!       Для Хатаке Какаши — да, это было чертовски важным. Жизненно необходимым, мучительно нужным.       Все это время он чувствовал себя последним ублюдком, мразью. Он презирал себя, не спал ночами.       Ненавидел себя и весь мир. Но себя — больше. За слабость, за эгоизм, за свою человечность и привязанность к тем, кого любил и кем дорожил, и из-за этого готов был жертвовать товарищами.       Потому что отчасти, глубоко в душе, он сначала был рад, что это была не Рин.       Пока эта радость не обернулась страшным ядом и осознанием, какое он ничтожество.       Но для девочки с седыми волосами и бесчувственным взглядом, который стал счастливым, когда она умирала от его руки на его же руках, это было абсолютно не важным?..       Она все так же смотрела, все так же реагировала. Не осуждала, не ненавидела.       Ей было все равно.       И от этого становится страшнее. От того, что она всегда знала, всегда понимала, все видела. Изначально. Гораздо лучше, чем кто-либо другой, его эгоизм и принимала его с абсолютным спокойствием, будто это естественно, будто так и надо.       Не осуждала, не ненавидела. Ни ярости, ни гнева.       Будто ничего не было.       Будто все его поступки естественные. Решения — правильные. И нет в них ничего аморального. Осуждаемого, отвратительного, мерзостного, грязного и испорченного.       «Ты всего лишь человек», — Какаши эта невысказанная мысль, этот вывод, простая истина потрясает до глубины его искрошенной души.       Какаши Хатаке теряется, не знает, что сказать, что ответить, как вообще отреагировать на…       Он дергает ее на себя, обхватывает, прижимает так, будто она самое важное в жизни, утыкается ей в макушку носом и скулит, словно собака.       Точнее так, как и должен скулить он — подранная, побитая жизнью шавка.       — Прости! Прости-прости-прости меня. Я не хотел. Не хотел.       Ей это было абсолютно не нужно. Но знакомо.       Но ему было необходимо.       Суэ понимает и не понимает одновременно. Касается чужих плеч и растрепанной макушки неуверенно, неловко гладит, пытаясь успокоить.       — Все в порядке.       — В порядке?! Я тебя почти убил!       — Это было не больно, — успокаивающе говорит Суэ, но, кажется, все же делает что-то не так, так как ее в прошлом командир истерически смеется.       В этот момент с неба начинает сыпаться крупными хлопьями первый снег.       Они стоят под деревом. Замершие в молчании и тишине, выдыхая пар, что смешивался между ними и поднимался к голым ветвям.       Холодно.

***

      Через два месяца после того, как она тихо и бесшумно покидает Коноху, чтобы выполнить договор, призывные псы с печатями Кушины Узумаки на лбу находят ее след.       Какаши Хатаке протягивает ей свиток с приказом Хокаге о том, что он должен следить за ней и быть ее сопровождающим. Так как от нее зависит жизнь Джинчуурики деревни. О том, чтобы ее в случае чего было проще найти, позаботилась Кушина Узумаки, первым делом нарисовав печать кровью своего сына, видимо откопав старые записи о том, что все включающиеся в договор между собой тесно связаны.       — Делай что хочешь, капитан, — безразлично бросает в огонь Суэ бумагу. — Только не мешай.       — Пес. С этого дня зови меня Псом.       Она смотрит на него, разглядывает долго сквозь свет и танцующие языки пламени костра, после чего отрезает от пойманной и уже приготовленной добычи кусок мяса вместе с костью, кладет в походную тарелку и кидает ему через костер, не сомневаясь, что он ее подхватит.       Мясо, приготовленное по рецепту из прошлой жизни, пахнет изумительно. А разделение пищи у костра — все равно что договор о перемирии.       Знает ли об этом Пес, ее не волнует. Ему придется об этом узнать. Потому что, судя по всему, им предстоит долгое сосуществование друг с другом.       — Зови меня Суэ.       Впереди лежал путь в страну Травы, в поисках будущей аловласой жрицы храма Смерти. Что до сопровождающего? Если хочет, пусть идет, глядишь, где-нибудь потеряется.       А если не потеряется…       Судьба — штука непредсказуемая. Кто знает, что может произойти?