Время Евы, освещенной красной луной

Юи медленно приподняла край шелковой ночной рубашки и аккуратно прикоснулась к низу живота. Тонкие музыкальные пальцы нежно водили по молочной коже, молодая девушка завороженно улыбалась собственному отражению в зеркале. Конечно, срок ещё очень маленький, чтобы живот был виден слишком сильно. Однако из-за вампирской крови возлюбленного у ее тела появилась другая интересная особенность – кожа на животе теперь была горячее, чем в других местах. Ребенок, ставший воплощением двух противоположных по сути своей ипостасей, развивался в утробе матери иначе, чем другие дети – буквально горел от смешения крови разных существ внутри себя, борясь с собственной буйствующей природой. И если, услышав это от основательницы впервые, Комори не на шутку перепугалась за свое дитя, то сейчас с нежностью гладила почти плоский живот, словно это тепло еще нерожденного малыша согревало не только его маленькое стремительно растущее тельце – но и ее демоническое сердце. Неожиданно рядом с ее ладонью появилась чужая рука. Брюнетка еле удержала себя от испуганного вскрика, в последний момент прикусив нижнюю губу. Однако стоило взволнованным сапфирам столкнуться в зеркале со спокойными, задумчивыми изумрудами, и медленно оглаживающими ее фигуру руками, как нервное беспокойство тут же отпустило девичье сердце. Младшая позволила себе легкую застенчивую улыбку уголками губ, словно юная дева, что на свидании с кавалером была замечена зорким взором строгой матери. Кохэку точно также, как младшая, нежно водила музыкальными пальцами по горячей коже и что-то тихо, едва слышно шептала себе под нос, почти бездумно рассматривая хрупкое человеческое тело перед собой. Девушке показалось, что это могло быть каким-то заклинанием, но от руки прародительницы не исходило знакомого легкого свечения, ставшего привычным за эти несколько недель под боком у молодой наследницы. Возможно, женщина просто разговаривала сама с собой. Основательница понимающе улыбнулась взбудораженному состоянию человека, и зажгла маленькую керосиновую лампу, стоящую на их будуаре, чуть ярче, заставляя чернильные тени, обвивающие худые лодыжки девушек, истончиться до приятной дымки. Старшая аккуратно опустилась на край чужой постели и стянула шелковую ленту со своих волос, сложила несколько раз и отложила на тумбочку. Длинные рубиновые пряди игривыми лентами растянулись на худой спине, точно повторяя изгибы аристократической осанки истинной. Молодая женщина чуть небрежно, устало провела по ним ладонью, а после взяла в руки деревянный гребень, зубчики которого заметно истончились за прошедшие годы. Тихий, мелодичный голос звучал в тишине подобно льющейся из одинокого инструмента протяжной мелодии:    — Вам не спится? Юи машинально кивнула, а после, бросив последний взор на собственное отражение, и одернув край ночного одеяния, присела рядом с ней, опустив голову на сложенные вместе худые выпуклые коленки. Копна иссиня-черных волос рассыпалась по хрупким зажатым плечам задумчивой девушки. Комори завороженно наблюдала, как чужие блестящие волосы, разделяемые толстыми деревянными зубчиками, вновь превращаются в единое шелковое полотно, облегающее тонкий стан с аристократической осанкой, не исчезающей даже с приходом усталости. — Да, никак не могу уснуть. Это очень глупо, я… Честно признаться, сама себя не понимаю – я словно бы в раз ощущаю безгранично счастье и смертельную тоску. Какой-то непонятный липкий холодок проходится по спине, стоит мне уйти ненадолго в свои мысли. Это так… Странно. Чуждо. Не знаю, как описать: думаю обо всем на свете, и будто бы ни о чем одновременно – когда прихожу в себя не могу вспомнить ни единой мысли. Словно в моей голове появился кто-то еще. Это не похоже на то, как мной… – на этих словах она слегка поморщилась и ненадолго замолчала. Но спустя несколько глубоких вдохов и выдохов, сделав над собой усилие, смогла собраться и спокойно продолжила. – Как моим телом завладела Корделия. Это все еще я. Просто... Будто бы другая «Я»? Не знаю, как объяснить. Звучит глупо, верно? – она пристыженно опускает плечи, и прячет за смоляными прядями смущённый взгляд, от молча слушающей все это время собеседницы. Почему-то именно осуждение Тсукинами казалось для взволнованной девушки самым страшным – гораздо хуже приставаний Райто или осуждения в глазах Рейджи, которое встречало её всякий раз на пороге кабинета второго сына Беатрис. Вспоминая те немногие истории, рассказанные прародительницей о далеком детстве, о холодных, одиноких годах, проведенных в казавшимися бесконечными прятках от жесткого младшего брата, о разлуке с самым любимым и единственным дорогим сердцу, подарившим первый робкий поцелуй и нелепое признание – собственные горести и непонятно откуда появившаяся колючая обида на свое, ставшее непослушным тело, странные туманные мысли, похожие на чужой шелестящий шепот на ухо, казались такими глупыми и надуманными. Детскими, не заслуживающими внимания доброй женщины. — Вы не правы. – Юи переводит на нее удивленный взгляд. Основательница, неспешно проведя напоследок по стройному ряду зубчиков указательным пальцем, откладывает гребень к изголовью кровати. Она берет чуть вспотевшие от волнения руки девушки в свои, слегка сжимая. Ладони основательницы привычно холодные, как и у всех вампиров: небьющееся сердце и нетленное тело в обмен на почти вечное существование. Женщина мягко оглаживает большим пальцем тыльную сторону маленькой, хрупкой ручки девушки и начинает тихо говорить:    — Это вовсе не глупо, Юи. То, что тебя тревожит – это не глупость и не каприз. Это твои мысли и искренние переживания. Твои страхи и тревожащая твое сердце боль. Так почему же ты не придаешь им значения, почему сбегаешь? Потому что есть тот, кому больнее? – Комори поджимает губу и робко поднимает свой взгляд, сталкиваясь с направленными на нее изумрудами. – Я угадала, верно? Она тяжело вздыхает и грустно улыбается: — Милая, представь, что ты нашла на улице коробку с брошенными котятами. У одного черненького игривого котенка был отрезан хвост – на его месте нельзя было разглядеть даже маленького обрубка. А у другого сонного рыженького малыша, пугливо забившегося в угол почти расклеившейся от влаги коробки, не было двух передних лап. – Юи вздрогнула и скривила лицо, словно буквально почувствовала на себе боль бедных, несчастных животных, так рано познавших чужую жесткость к невинным. – Грустно, да? А теперь скажи мне, разве то, что рыжему котенку тяжело даже двигаться, умоляет ту боль от потери хвоста, что чувствует черный бойкий малыш. Разве делает это его собственную обиду на несправедливость меньше? Нет, дорогая. Каждый из нас живет с ней. Со своей собственной особенной болью и тяжёлыми мыслями. Не нужно их стесняться и прятать. Ты имеешь право прочувствовать их. Пережить и уже после этого c новыми силами двигаться дальше. – на секунду ее взгляд меняется: откуда-то в изумрудах появляется досада. – А ведь мы с вами похожи. Издревле людской род опасался вампиров, избегал их, пытался бороться – боялись непохожих на них существ. Но ведь это не так. У нас с вами гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Даже этот страх своих собственных слабостей – общий. Одинаковый для всех. Вампиры тоже этого боятся. Боятся, что другие узнают об их боли и страданиях – слабых местах нетленного тела. В этом мы похожи. Вот только причины страха разнятся. Мир нечисти – самое жестокое место из существующих на этом свете. Ведь здесь твоей слабостью пользуются не только злейшие враги – твоя родная семья. Люди, давшие тебе жизнь, взрастившие тебя, могут точно также легко и с искренней улыбкой всадить тебе нож в спину, прокрутить изящную серебряную рукоять и достать до самого сердца. Оно болит… Болит точно также, как у вас, хоть и не бьется. Юи посмотрела на нее и шепотом спросила: — Если в вашем мире одна темнота и страдание, для чего же вы живете? Зачем нужно бессмертие, если все, что вы чествуете – это боль? Прародительница понимающе усмехнулась дрогнувшему от горечи голосу и ответила: — А это уже каждый решает сам. Юи задумчиво хмыкнула и вновь положила руку на живот. Она уже нашла свою причину.

***

Руки тяжело вздыхает, и на выдохе откидывает гудящую от резкой пульсирующей боли голову на спинку кресла, устало прикрывая глаза. Тело ноет от ранений, остановленных любимым серебряным кинжалом младшего из близнецов-основателей. Края порезов рваные, не дающие толком оголенной плоти, скрытой множеством лент белоснежных бинтов, затянуться. Мужчина понимал – останутся шрамы. Но ему было плевать. Сейчас плевать.  Во рту все ещё ощущается вкус крови. Эфемерный вкус пряной багряной жидкости, текущей по венам второго наследного принца – вампира с удивительным мышлением и чётким сводом правил, едва ли не выжженных на подкорке сознания. Словно бы действительно несколько капель все также ласкают собой язык и пересохшее от мучительной жажды горло молодого аристократа, заставляя томно прикрывать глаза от знакомого терпкого вкуса, туманящего рассудок. Он с силой надавливает пальцами на прикрытые веки в надежде прогнать чужой расплывающийся в сознании образ, преследующий даже в темноте. Не выходит. Какого черта происходит?! Думая сейчас об их поступке, хочется истерично смеяться. Обращенный сжимает короткие пряди на лбу в кулак и тянет изо всех сил, в надежде, что физическая боль поможет хоть на мгновение убрать этот мерзкий тошнотворный вкус собственного бессилия, горчащий на кончике языка. Зачем они вообще сунулись в логово врага на пике его силы? Захотели правды, потешить свое самолюбие? Удалось, ничего не скажешь! Да только стоили те несколько коротких, обрывистых фраз, заглушенных безумным смехом старшего из братьев, заточения второго сына Беатрис? Жив ли он вообще… Стоили ли его собственного истерзанного до оголенной сочащейся кровью плоти? Нет. Обращенный снова тяжело вздыхает и резко поднимается, тут же падая обратно от сковавшей все тело адской боли. На свежих белоснежных бинтах, скрывавших половину его тела, выступило несколько капель алой крови. Старший Муками раздраженно шипит и стискивает зубы, едва ли не прокусывая кожу губ. Бывший аристократ медленно идет к двери, нервно проводит рукой по взлохмаченным сероватым прядям и выходит из комнаты. Есть человек, с которым ему очень нужно поговорить. На удивление, не смотря на поздний час, по пути он не встречает ни единой души. Даже голосов младших братьев, обычно обсуждающих что-то между собой за стенкой спальни одного из них, не слышно. Словно короткое затишье перед началом бури. Если бы Руки все еще был простым смертным, поежился бы. Быть может вспомнил бы о старых легендах, гулявших тогда по узким улочкам его графства. Когда вину за все беды глупые крестьяне присуждали нечисти – проискам живущих в Темном мире. Да вот только он давно перешел эту черту. Черту человечности.  Сейчас о нечисти он знает гораздо больше, чем во времена, когда повседневной одеждой выступал накрахмаленный белоснежный воротничок и бирюзовый камзол, а на ужин слуги подавали словленного днем молодого фазана. То было слишком давно – в другой жизни. Он встряхивает головой, отбрасывая ненужные мысли, и продолжает свой путь. Дверь, ведущая в нужную комнату, находится практически сразу, стоит подняться на второй этаж. Руки бездумно проводит по растрепавшимся иссиня-черным волосам и, поворачивая позолоченную ручку, толкает ее вперед. На тихий скрип поворачивается сразу две головы. В комнате кроме принца есть неожиданный для обращённого гость – его собственный младший брат, который до его появления вел активный диалог с бывшим другом детства. Юма сидит рядом с наследником вампирского престола и рассеянно скользит взглядом по просторной комнате, в руках потирая тоненькую цепочку от золотого браслета. Звенья, сталкиваясь друг с дружкой, издают тихий, мелодичный лязг. Обращенный, не спрашивая разрешения, быстро заходит в комнату и притворяет за собой деревянную дверь. — Я хочу поговорить. – голос Муками уверенный, но очень тихий: раненная грудь от резких телодвижений стала ныть лишь сильнее, не давая сделать вампиру даже полноценный вдох – что уж говорить о голосе. Лишь бы швы, наложенные необычно добрым и инициативным Канато, не разошлись именно сейчас. Юма, заметив старшего, тут же бросается к нему, аккуратно перекидывая руку аристократа через свое плечо и приваливая к своему боку, становясь опорой. Он медленно подводит старшего брата к креслу, на котором сидел еще минуту назад, и усаживает в него, сам оставаясь на широком деревянном подлокотнике. Младший Муками ненадолго склоняется над тяжело дышащим брюнетом и, удостоверившись, что положение мужчины не задевает его раны, вновь обращает свое внимание к чистокровному, ожидая его ответа на просьбу Руки. Шу, кажется, впервые за несколько десятилетий снял свои наушники. Маленький изумрудный плеер с несколькими потертыми белыми проводками лежит где-то на письменном столе в углу комнаты, дожидаясь, когда внимание вампира снова будет приковано к нему. Взгляд у блондина необычно серьезный и сосредоточенный. — А ты думаешь я захочу с тобой говорить? Младший, услышав раздражение в чужом обманчиво спокойном голосе, почти незаметно загораживает собой старшего Муками и настороженно шепчет: — Шу… Шатен предостерегающе смотрит на старого друга, пытаясь сохранять спокойствие – он сейчас словно между двух огней. И самое страшное – сейчас он не уверен, кого бросаться защищать. Руки же только злобно усмехается: — Мне плевать на твоё желание, принц. Я хочу знать, почему сейчас половина моего тела исполосована серебряным кинжалом психопата, возжелавшего возродить давно мертвый народ. Уверен, что тебе что-то известно. Должно быть известно, как наследнику престола. И я не уйду отсюда, пока ты не расскажешь мне все, что знаешь об этой чертовой Кровавой Луне. Сакамаки тоже перестает себя сдерживать. Ладони с длинными музыкальными пальцами сжимаются в кулаки. На молочной коже проступают вздутые от напряжения вены. Холод таящийся на дне сапфировых глаз пробирает до самых костей. — Вот именно, обращенный! Ты здесь, а где мой брат? Он жив? Что с ним сейчас вообще происходит? Ты знаешь ответы на эти вопросы? – на лице обращенного на мгновение появляется почти что детская растерянность и вина от чужого гневного напора. – Так какого черта ты посмел первым заговорить со мной, нечестивый? Руки прикусил губу и присмирел. Тело его словно бы в момент стало меньше: сгорбившись он выглядел еще более болезненным и слабым. Юма чувствуя, как меняется атмосфера, приблизился к Шу и положив руку к нему на плечо, тихо спросил: — А в чем я виноват перед тобой? Чем провинились твои собственные братья? Сакамаки от неожиданности смог лишь бездумно повторить: — Виноват..? – шатен слегка качнул головой, не отрывая взора от лазурных глаз напротив. Шу немного успокаивается и устало отвечает: — Ничем. – его рука оказывается на плече младшего. Сакамаки примирительно проводит кончиками пальцев по напряженным мышцам. Однако Юма не отступает: — Тогда скажи мне. Расскажи тому, кто ни в чем не виновен. Я… Я прошу тебе, Шу. Я понимаю тебя – чувствую тоже самое – мы все сейчас на грани. Понимаю тебя, как никто другой. Знаю, что волнуешься, переживаешь за брата. Но если ты действительно что-то знаешь, что-то, что спасет нас – пожалуйста, скажи. Наш шанс справиться с основателями безбожно мал. А если мы с вами не будем заодно… Тогда зачем это все? Проще просто встать на колени и опустить перед ними головы – какая разница, как нас убьют? Сакамаки кидает ещё один холодный взгляд на все это время не сводящего с него своего взора Руки и устало вздыхает, потирая пальцами переносицу. Вновь занимает свое место напротив обращенных, после чего начинает говорить: — Мне известно не так уж много. Я даже не уверен, сколько из этого правда. – те молча кивают головами в ответ. – Большую часть того, что я вам скажу, я узнал из старых книг, что когда-то читал в библиотеке отца моей матери – принцессы северного царства вампиров. Возможно, у Рейджи даже сохранились несколько из них. Что-то мне очень давно рассказала сама Кохэку, когда мы обсуждали её семью. – на несколько секунд он поджимает губу, словно вспомнив что-то болезненное, и наконец начинает говорить. — Что ж … Среди чистокровных детей нечисти очень редко встречаются однояйцевые близнецы. Тройняшки и того реже – едва ли не единицы за всю историю существования «Той стороны». Мои младшие братья, дети Корделии – единственное исключение из правил за последние несколько веков, из тех, что известны в высшем свете. Вероятно, эта вина демонической крови их матери. Я не думал об этом так тщательно. Однако же… Объяснение этому находится очень просто – жители Темного мира очень редко делят одну на двоих линию жизни. Линия жизни – это духовная связь, которые мы образуем с существом, которого считаем самым важным для себя. Не друг и не возлюбленный, не член семьи, но тот, чье сердце бьется с твоим в унисон. Мы выбираем его сами. Иногда, мы делаем это осознанно, по прошествии нескольких веков, даже тысячелетий, а порой – за нас решает сама внутренняя сущность, образуя эту связь ещё в младенчестве, находясь в утробе матери – как это бывает с близнецами. Мы привыкли считать себя практически неуязвимыми – бессмертными. И в большинстве своем, как бы тщеславно это не звучало, тем не менее – правда. Вот только есть исключение – рожденные под одной Луной. Те, кто образовали такую связь, делят на двоих не только одну «жизнь», но и одну смерть. – он заканчивает говорить и смотрит на обращенных. Руки выглядит задумчивым. На бледном, уставшем лице пролегают складки маленьких мимических морщинок. Он тяжело дышит и медленно потирает точеный подбородок подушечками пальцев, словно бы пытаясь ухватить ускользающую от него верткую мысль за игриво покачивающийся перед глазами хвост. Видя раздраженный темно-синий взгляд, становится понятно – не выходит. Шу переводит свой взгляд на второго брата Муками. Юма в противовес своему брату выглядит, словно оголенный нерв – дерганный, точно вот-вот сорвется с места и побежит. Куда, зачем – едва ли даже сам обращенный смог бы ответить на эти тревожные вопросы. Просто внутри с каждым сказанным истинным словом, что-то начинало гудеть и сжиматься, причиняя почти физическую боли. Больно-больно-больно. Он не смело отвечает на леденисто-голубой взгляд и почти что шепчет: — Она тоже, да? Она делит с этим ублюдком одну линию жизни, да? Сакамаки тяжело вздыхает и согласно кивает, в таком же бессилии закусывая губу. Шатен хмурится и вновь подает голос: — Но Тсукинами думал, что его сестра мертва. Разве это не странно? Тогда умер бы и он, нет? Шу смахивает лезущие в глаза пряди и отвечает: — Не совсем. Если один из делящих умрет «своей» – естественной – смертью, то со вторым или третьим – как в случае с моими младшими братьями – ничего не будет. Вероятно, он думал, что она просто сгинула. Поэтому, как и для нас, появление Ко стало сюрпризом. Однако теперь, зная, что она здесь, он постарается сделать все, чтобы забрать старшую сестру с собой. Настает очередь старшего Муками. Он вновь откидывает голову на спинку кресла и, смотря невидящим взглядом куда-то в потолок, почти бездумно спрашивает: — Зачем она ему? Разве не достаточно просто не убивать её? Шу неопределенно машет рукой: — На самом деле я не могу сказать что-то конкретно. Связь таких существ гораздо глубже, чем мы можем себе представить. Она одновременно похожа на оковы, что лишают тебя кислорода вдали от второго, и самый острый меч, способный защитить от всего, когда твоя «пара» рядом. Возможно, не знаю, насколько это точно, но кровь такой «пары» может лечить и болезни связанного с ней. Записей об этом едва ли скопится на хотя бы один фолиант, а лично я с этим не сталкивался. Тройняшки ничего об этом не знают – их мать сама не ведала, насколько сильно были связаны её дети между собой.  Ты говорил, что младший близнец плохо выглядел, да? Руки злобно ухмыльнулся: — Плохо выглядели мы с Рейджи Сакамаки, а он буквально разваливался по частям. Живая гниль – ходячая падаль. Что внутри, что снаружи. Юма чуть ссутуливается и говорит: — Значит, он хочет «лечить» себя с помощью крови сестры? – остальные неопределенно кивают и пожимают плечами в ответ. Самый логичный и очевидный вариант, приходивший на ум. Однако Карла Тсукинами – настоящий безумец. А предугадать мысли безумца – все равно что тыкать пальцем в небо. Бесполезно. Неожиданно вопрос задает Шу: — Твоя очередь. Рассказывай. Муками, на удивление, даже не думает увиливать. Только уточняет: — О чем именно? – если Шу и удивляется неожиданной покорности обращённого, то никак не показывает этого. Лишь выпрямляет спину и, оперевшись подбородком на согнутую в локте ладонь, отвечает: — Почему вы пытались похитить человека. Причина. Руки понимающе хмыкает, но от своих слов не отказывается: — Так велел Мастер. – Сакамаки неожиданно для остальных расхохотался. Громко и наигранно – даже братьям Муками стало не по себе. Вот только если Руки от такой открытой насмешки над тем, кто спас их с братьями, взбешенно сжал кулаки и почти встал в оборонительную позу, то Юма как-то уязвленно скорчился и чуть отвернулся от друга детства, закусив губу. По затылку пробежали мерзкие мурашки. Устоявшуюся на несколько мучительно долгих мгновений в комнате противную липкую тишину, которую буквально можно было ощутить на кончиках пальцев, вновь нарушил голос наследного принца. Без прежнего «веселья» он звучал тихо и устало, немного раздраженно: — И что же ваш Мастер приказал вам? Что обещал? Руки не отвечает сразу. Хмурится и все ещё прожигает собеседника настороженным взглядом. Бывший аристократ уже готовится встать и покинуть комнату, но вдруг ощущает чужую крепкую руку на своем плече. Юма. Младший брат. Сейчас такой большой и сильный. Высокий и статный. Он неожиданно вновь напоминает того неуверенного побитого мальчишку, чью худую спину, облаченную в рваную крестьянскую одежду, покрытую копотью, принесенной с пепелища сожжённой деревни, толкала широкая ладонь Мастера. Они были тогда едва ли старше, чем обращенный ребенок, которого приютила основательница. И старший Муками неожиданно вспоминает, почему пошел на это. Почему сражался с теми, с кем сейчас сидит в одной комнате. С кем теперь готов встать на одну строну, сплотившись против общего врага. Вспомнил, за чем преследовал человеческую девушку, рубиновые глаза которой в их доме всегда были наполнены горячими солеными слезами. Он просто хотел защитить. Защитить новую семью. Трех неожиданно появившихся младших братьев. Юму, который хоть и храбрился, и хорохорился перед остальными гордо вскидывая голову с неаккуратно завязанным бечёвкой на затылке хвостиком, но также неловко сидел на слишком большом для них четверых диване в гостиной перед незнакомцем, называющим просторный особняк их новым домом. Коу, который все еще по привычке прикрывал один глаз, неловко и смущенно улыбаясь, когда странный взрослый просил убрать руку, чтобы посмотреть на ярко горящий рубин, полученный взамен утраченной бирюзы. И Адзусу. Нелепого, странного ребенка, который не знал, что такое тепло, принимая за любовь выступающие из глубоко пореза, оставленного жестокими мальчишками, капельки горячей багряной крови. Ради них. Он чуть сжимает чужую ладонь в каком-то успокаивающем жесте и возвращает свою руку на подлокотник. Говорит не отводя взгляд от Сакамаки: — План назывался «Яблоко Адама». Мастер назвал эту человеческую девушку «Евой». Сказал, что избранный будет связан с ней, как первые люди из библейской истории – касательством двух ипостасей. Избранный определялся установившейся с человеком связью. А она в свою очередь была… Шу перебивает его: — Решалась кровью человека. Муками кивает: — Верно. Каждый из нас должен был выпить её, а после решился бы тот, кто станет «Адамом» - свяжет две ипостаси. Но мы… Дальше блондин не слушает, выставляет руку вперед, заставляя обращенного замолчать. Несколько минут Шу обдумывал сказанное Руки, а после спросил: — Однако сколько бы вы не пили, никаких изменений не было, верно? Не в теле человека, ни во вкусе её крови ничего не менялось. Муками не стал спрашивать, откуда истинному это известно, задал другой вопрос: — Почему? «Почему не смотря на все их усилия ничего не происходило? Почему сколько бы крови не выпил каждый из них, Ева не выбрала ни одного из четырех братьев? Что они сделали не так?! Был ли способ сделать это иначе»? Сакамаки словно бы понимает по одному выражению его глаз все то, то терзает разум бывшего аристократа: — Вашей вины здесь нет. Что бы вы не сделали, у вас бы все равно не получилось стать избранным. Ни у кого из обращенных. Вы не знаете сути плана – не понимаете, для чего вообще становиться «Адамом». Странно, что он застав… – Шу резко замолчал, удивленно раскрыв глаза, словно только что понял кое-что очень важное – нашел последний, недостающий кусочек головоломки. Несколько минут напряженной тишины, а после старший из наследных принцев резко вскакивает и идет к двери, бросив напоследок: — Соберите остальных в месте, где лежат девушки и Аято. Муками кивает, о Шу выходит из комнаты, направляясь на поиски братьев. Через несколько минут все восемь вампиров оказываются в нужной комнате. Мальчик, все это время лежащий возле бездвижного тела матери, поначалу пугается такого количества народа, но увидев полюбившуюся блондинистую, как у него самого, копну волос и леденисто-лазурный взгляд, робко улыбается и спешит к мужчине. Старший Сакамаки привычным движением подхватывает на руки маленькое тельце и прижимает к себе, незаметно для других чмокнув спрятавшийся за непослушными кудряшками детский лобик. Мальчик утыкается лицом в крепкую мужскую шею, потираясь кончиком холодного носика, как маленький котёнок. Комната не такая большая, чтобы все смогли сесть, поэтому они устраиваются, кто куда. Старший Муками садится в одно из двух кресел, стоящих у окна. Коу и Адзуса молчаливо встают позади. Субару, как и всегда, подпирает спиной стенку, бросая какие-то странно взволнованные взгляды на прародительницу. Рубиновые глаза горят. А вот двойняшки занимают место рядом со своим старшим братом. Канато просто садится где-то в ногах Аято, начиная вновь разговаривать с Тедди. Однако одна из его рук лежит на обнаженной голени старшего. Кончики пальцев бездумно водят по мертвенно-бледной коже. В то время как Райто, непривычно серьезный для себя, аккуратно поправляет одежду первого сына Корделии, окидывая неподвижное тело грустными глазами. Полы шляпы скрывают от всех рассеянный изумрудный взгляд. Шу поджимает губу. «Ты хотя бы знаешь, что твой брат жив». Старший знает, что думать так жестоко, но ничего не может с собой поделать – волнение за младшего, их последний разговор... Ему тоже очень тяжело. Если бы он только знал, что задумал Рейджи. Если бы только увидел тот странный решительный блеск в его глазах… Когда в комнате воцаряется тишина, и все, даже маленькие лазурные глазки ребенка обращаются к его фигуре, Шу подходит ближе к девушкам и начинает говорить: — Я знаю, зачем Кохэку попросила отправиться к ним Аято. Райто отчаянно нетерпелив. Услышав имя старшего брата, он спрашивает нервным, отрывистым голосом: — Зачем? Старший Сакамаки отвечает: — Чтобы они с Евой смогли зачать дитя. – то, как широко раскрылись обычно безразличные к происходящему глаза истинных было бы даже комично, если бы не тот факт, что несколько их жизней сейчас не висело на волоске. Одну возможно они уже… Шу встряхнул головой, стараясь скрыть от других этим небрежным жестом свои переживания. Возможно старшие и не заметили, да только ребенок, сидящий на руках был гораздо более чутким к таким вещам. Он испуганно вздохнул и сильнее сжал папину шею. Сакамаки виновато закусил губу, коря себя за испуг ребёнка, но сейчас важно было другое. Он мягко провел широкой ладонью по его спинке и продолжил свою речь: — Кохэку хочет сделать то, из-за чего Муками тогда выкрали человека. «Две ипостаси противоположные друг другу рождают силу и власть». Помните это придание? – он посмотрел на родных братьев. Дождавшись несколько неуверенных кивков и вопросительный взгляд от самого младшего из тройняшек, он поворачивается к обращенным. – то, что поведал вам «Мастер» - это не план, придуманный им самим. Это древняя легенда. Вернее, придание. Реальная история полукровки – сына основателя и человека. — «Когда между нетленным телом и чистой душой появится связь, что прочнее любой стали и легче пера, корона найдет своего хозяина». Если бессмертный и человек искреннее полюбят друг друга – их ребенок будет наделен мощью и властью, противостоять которым не сможет ни одно из существ, подчинённых его расам. На чужих лицах все ещё читалось недоумение. Голос подал Субару: - Это власть, которой будет обладать само дитя, верно? – Шу кивает, не сводя с него взора. – Тогда зачем нам это сейчас? Юи не успеет родить. – удивительно, с каким спокойствием они приняли мысль о том, что старший из тройняшек смог испытать человеческие чувства. Любовь. То, о чем когда-то они тайком от строгих матерей и отца читали в книжках, что казалось самым запретным, но сладостным. Аято это получил… Тишину вновь прерывает блондин: — Чтобы защитить её саму. Такой ребенок делает тело матери сильнее – заимствует собственные силы. Если вдруг другая часть плана пойдет прахом... На этом моменте Руки насторожился: — Другая часть плана? То, почему они отправились именно в это время, да? Это ведь не может быть случайностью? Сакамаки кивает и отворачивается к окну, прижимая голову ребенка к своей груди: — Этого не знает никто кроме неё… Его уставший взгляд скользнул по замершему на шелковых простынях изящному телу и вновь вернулся к саду за окном. Буря приближалась.