Сказки, рассказанные под треск пламени

* Рыжая мирно спала, угнездившись под тёплым боком любимого мужчины и забавно поджав коленки. Зимний ветер за окном всё так же выл, заставляя витражные стёкла тихо позвякивать. Поленья в камине почти совсем дотлели, рассыпаясь раскаленными угольками. Ланселот вылез из постели, и мягко ступая по медвежьим шкурам, склонился над очагом, сунув в огонь ещё несколько поленьев. Пламя радостно взметнулось, принимая подношение, в покоях стало чуть светлее. По ту сторону двери завозился волкодав. Плачущему Монаху этой ночью не спалось, и он не был уверен в том, что знает точную причину своей бессонницы. Вот уже сколько времени всё было хорошо. Несмотря на чужие смерти, на политическую грязь, в которую Пепельному пришлось нырнуть не то, что по горло — по макушку, несмотря на то, что Восстание переросло в ещё большую войну, все было хорошо: у него всё было хорошо. У них. И временами в глубине некогда совершенно черной и ледяной души — медленно, но неумолимо оттаявшей с тех пор, как рядом появились дорогие люди — Ланселот чувствовал нечто, похожее на вину. Как будто бы та часть сознания, которая была бесповоротно деформирована воспитанием Кардена, сопротивлялась: ты не достоин! Ты не заслужил! Ты — убийца! Ты — грешник! Ты должен страдать, мучиться, каяться и снова страдать!.. Монах поворошил кончиком кочерги разгоревшуюся древесину, повесил кочергу на крюк сбоку от камина и поднес руку к огню. Пламя потянулось к его ладони, словно доверчивый пёс к ласковой деснице хозяина. Плачущий вздохнул, выпрямился и оглянулся на окно. В изломах витражных вставок его отражение выглядело так, словно кто-то неведомый выложил портрет Пепельного причудливой мозаикой. Ветер вновь швырнул горсть снега по ту сторону ночи. Ланселот оглянулся на постель. Эльга уже успела занять обе половины, растянувшись на перине по диагонали. Плачущий улыбнулся. Он знал, что заслужил всё это, но… — Всё в порядке? — сонный голос певички прозвучал так неожиданно, что мужчина вздрогнул. Но тут же расслабленно отозвался: — Да, моя леди. — Почему не спишь? Ланселот сел рядом, уставившись всё туда же, во тьму за окном: — Мысленный волк. Они уже давно условились называть это дурацкое непрошеное и совершенно беспочвенное ощущение вины «мысленным волком». И до этого момента ни он, ни она не знали, как этого зверя изгнать. Да и возможно ли это, вообще?.. Полукровка привстала и подползла к бывшему инквизитору, обнимая его и прижимаясь щекой к его щеке: — Если хочешь, можешь выговориться. Ты же знаешь, я пойму и приму какие угодно твои мысли и тревоги. И мы вместе решим, что делать, слышишь? Ланселот взъерошил волосы, следом сжав ладонями виски: — Спина просит плети. Чтобы я… Ну, как тогда, — и Плачущий кивнул себе за плечо. Там, на бледной коже, полосами расползались старые шрамы. Эльга свесила ноги с края кровати, садясь рядышком: — Но ведь тебе более не в чем каяться, пламя моё, — она взяла руку мужчины и невесомо поцеловала тыльную сторону его ладони. Ланселот стиснул зубы: — Головой я это понимаю. Но что хочет вот это вот, — он неопределенно повел рукой от середины живота до макушки, — я не всегда могу разобраться. Несмотря на странный жест, рыжая поняла, что он имеет в виду. Душу. А душа у Плачущего Монаха была тем еще Броселиандским лесом. Певичка размышляла с несколько мгновений. На самом деле, она и прежде думала об этом, но опасалась озвучить, боясь, что это может оскорбить Ланселота — ведь ей было очень хорошо известно, к счастью, или к сожалению, какой тонкой сущностью во все времена было хрупкое мужское эго. Но сейчас, как ни крути, момент был очень подходящий. — Есть способ направить это в несколько иное русло, — тон полукровки приобрёл вкрадчивые нотки, — но ты должен будешь полностью отдать мне контроль. Слышишь? Ланселот кивнул, одновременно с этим ощущая, что делает шаг над ментальной бездной. И что он абсолютно не знает, сорвется ли вниз, или же обретёт крылья. Певичка встала, набрасывая ночную сорочку, сунула ноги в комнатные туфельки и направилась к двери, прихватив со стола непочатую бутылку вина и поманив мужчину: — Ступай за мной, пламя моё. Она поможет. Конечно же, она ему поможет. Плачущий Монах выскользнул следом, впустив в покои волкодава и заперев за собой и певичкой дверь. Стража у лестницы привычно отсалютовала леди Гюнтер и её Пепельному, один из часовых негромко осведомился: — И далеко ли в столь поздний ночной час вы собрались? Ланселот поёжился. Ему всё никак было не привыкнуть к тому, что здесь, в Драйшткригере, в замке Гюнтеров и стража, и прислуга вели себя на грани дружеских отношений. Эльга не раз, посмеиваясь, поясняла, что эти люди, несмотря на их манеры, великолепно делают свою работу. А ещё — они фанатично верны: и своим нанимателям, и Драйшткригеру в целом. Да и Гюнтеры не чурались обращаться с прислугой на равных. Вот и сейчас рыжая, вместо того, чтобы осадить столь панибратски обратившегося к ней солдата, озорно отмахнулась, тут же снимая факел со стены: — Чем бы дети ни тешились! — Я понял, — уже в спины паре отозвался часовой, проводив взглядом хозяев, которые и впрямь странно вырядились для ночных прогулок: леди была в мягкой, длинной ночной рубашке, а Пепельный — в одних штанах да сапогах. Монах с певичкой устремились вниз по отполированным сотнями шагов ступеням. Ланселот догадывался, куда она его ведет. Под лестницей была тяжелая кованая дверь. За дверью — длинный, грубо сложенный коридор, упирающийся в пыточную. Ключ висел слева от жесткого облезлого косяка с заклёпками из железа по углам. Полукровка сняла ключ, металл заскрежетал о металл, заставив Плачущего поморщиться: — Сейчас сюда сбегутся все обитатели замка, — Монах толкнул дверь, и из коридора вырвался поток холодного воздуха. — Не переживай, — рыжая подмигнула, бодро шагая вперед, — оборотни знают, что это, всего лишь, мы. Ланселот промолчал. Мысленный волк, поджав хвост, спрятался так далеко, что Монах уже начал сомневаться в том, стоило ли в этот раз беспокоиться: — Милая, мне кажется, уже всё прошло… Эльга фыркнула, пропуская любимого в тёмный зал: — Испугался? Ланселот сверкнул глазами, чуть оскалившись: — Чего мне бояться? — Вот и славно, — девчонка вышла на середину зала и подняла пламя повыше, оглянувшись на мужчину, — значит, мы продолжим. Потому, что мы должны попробовать. И если это поможет, то мысленный волк, это твоё гложущее навязчивое состояние, нездоровое состояние из прошлого, оставит тебя. Или… — Эльга закрепила факел на высокой вертикальной трубчатой подставке, - или мы его приручим. Плачущий Монах осмотрелся по сторонам: это было страшное место, пахнущее смертью и болью, здесь было холодно, темно и сыро. Под стеной, на которой было изображено родовое древо Гюнтеров, кто-то из палачей оставил стоять пару «железных дев». Длинный стол с прутьями для клеймления, шестилепестковыми «грушами» и жуткого вида клещами протянулся на противоположном конце зала, и в слабом пламени единственного факела его очертания едва-едва угадывались. Неподалёку темнел силуэт дыбы, а за ней, на толстых цепях, ввинченных массивным крюком в потолок, мерцала начищенным металлом четырехугольная широкая рама с кандалами по углам. Жертве пыток предполагалось быть распятой в этом четырёхугольнике, стоя пятками на нижней перекладине и лишь кончиками пальцев ног касаясь пола. На неё-то и указала девушка:  — То, что нам нужно, — она отошла к столу, раздался хлопок пробки из винной бутылки, — раздевайся. Монах ухмыльнулся, разуваясь и снимая штаны вместе с бельём:  — Что ты делаешь? Эльга посторонилась, и Ланселот увидел, как она щедро поливает четыреххвостую плеть вином.  — Мы ведь не хотим, чтобы к тебе пристала какая-нибудь зараза? — девушка отложила плеть, поочередно вылила остатки вина на кандалы и приблизилась к мужчине. — Руки. Плачущий позволил полукровке защелкнуть стальные браслеты кандалов на запястьях и на щиколотках, в силу высокого роста удерживая вес не на пятках, не на пальцах ног, а на плюснах.  — Так не больно? — Эльга устремила взгляд снизу вверх, сидя на корточках и ласково обнимая колени мужчины. Чувствуя, как холод металлической рамы потихоньку пробирается под кожу, Монах все же успокаивающе улыбнулся:  — Всё в порядке, милая. Продолжай. Полукровка выпрямилась, юркнула к столу и возвратилась с четыреххвосткой, встав перед Плачущим:  — Смотри, — она вытянула в ладонях плеть так, чтобы Ланселоту были видны металлические колючие шарики на каждом из кончиков, — они способны рвать плоть в мясо. Я лечила тебя не для того, чтобы потом опять изувечить, но всё-таки я должна спросить, — рыжая помялась, подбирая слова, — до крови, или нет?  — До крови.— Плачущий даже не раздумывал. — Боль должна выходить, а не скапливаться под кожей, слышишь? Певичка кивнула. Повела плечами, сбрасывая рубашку, заправила волосы за уши и рывком дернула зажавшими плеть кулачками в стороны. Хвосты резко шлепнулись друг о друга, издав пронзительный щелчок. Ланселот шумно выдохнул, ощущая, как по загривку разбегаются мурашки.  — Закрой глаза и расслабься, — Эльга медленно обошла мужчину по дуге, и приблизившись сзади, нажала рукоятью плети между ямочек на пояснице Пепельного, — дыши глубоко и медленно, — девушка прижалась обнаженной грудью к спине мужчины, заводя одну руку ему на живот, словно контролируя его вдохи, — вот так, ты умница, — лицо рыжей было так близко, что Ланселот кожей почувствовал, что она улыбнулась, — а теперь позволь выйти наружу тому, что не дает тебе покоя. Плачущий чуть нахмурился, кусая губы. Легко сказать. Десять минут назад он сделал бы это запросто, там, в спальне, тихо бы проглотил приступ «ты-ничего-этого-не-достоин» и быть может под утро смог бы уснуть, а так… Если бы это чувство вины, этот мысленный волк умел говорить, то у него был бы голос отца Кардена.  — Я… Я предал своих братьев. Протяжный удар оставил пронзительный ожог между лопатками так неожиданно, что Ланселот, хоть и привыкший к большей боли, зашипел.  — Твои братья — фэйри, — голос Эльги оказался словно спасительным островком, к которому устремилось сознание все ещё не открывшего глаза Монаха, — ты оставил ряды фанатичных жестоких убийц. Ты всё сделал правильно. — Губы девушки поймали узкую кровавую дорожку, скользнувшую по коже Пепельного там, где теперь красовались четыре рваных ссадины от колючек плети.  — Я убийца… — Ланселот не смог подавить судорожный выдох, когда следующий удар пришелся на середину спины, и надо признать, хоть в руках миннезингерши не было той силы, что способна была оставлять разрывы плеткой, колючки на кончиках четырех хвостов компенсировали этот недостаток, жаля так сильно, что Монаху и впрямь захотелось взвыть, — я не заслуживаю… — ещё удар.  — Чего именно не заслуживаешь? — тонкая девичья рука сгребла тёмные пряди волос Плачущего чуть ниже темени, заставляя того прогнуться, откидывая голову.  — Я не заслуживаю той жизни, которая у меня сейчас есть… О, теперь Ланселот мог поклясться, что явственно услышал жужжание колючек в воздухе. На этот раз Эльга опустила руку сверху вниз, расчертив правую лопатку Монаха неаккуратными кровавыми линиями:  — Да, ты убийца, — упругий язычок певички прижался чуть ниже свежей раны и проскользнул вверх, собирая кровь и оставляя за собой жгучий след, — но теперь ты борешься за жизнь собственного народа, и то, что ты имеешь — награда за твоё искупление. — Эльга сделала шаг вперед, обхватив мужчину за талию и держась носками туфель на нижней перекладине рамы, устроилась между ног Пепельного. Отчего массивная рама качнулась на толстой цепи и сделала медленный оборот вокруг своей оси. Плачущий открыл глаза, склоняя голову и упираясь подбородком в собственное плечо:  — Ещё. Рыжая легко соскочила, поймала покачивающуюся раму, заставляя ту выровняться, а затем отступила так, чтобы ничто не мешало замахнуться:  — Ты грешник, но ты раскаялся, давным-давно, — певичка полюбовалась плетением рукоятки орудия пыток, — однако, хочешь быть наказанным, — она замахнулась. Плеть свистнула, тут же крепко обрушившись на поясницу — на те самые рельефные ямочки — мужчины, следом же моментально тонко расцарапав кожу колючками.  — Ещё, — голос Монаха снизился до нетерпеливого рычания. Кажется, в ту секунду, когда несколько мгновений назад леди Гюнтер прижималась к его заново истерзанной спине, до него начал доходить смысл этой извращенной игры. Мысленный волк в ужасе отступил, уступив место болезненно-острому желанию. Свистящий взмах, звонкий шлепок, рваный громкий выдох, почти стон. Ланселот попытался переступить с ноги на ногу, но это движение стоило ему тянущей боли в напряженных руках.  — Ещё! Рыжая вновь обошла мужчину, заглядывая тому в лицо:  — Все-таки, тебе нравится? — её ладонь легла на вставшую мужскую твердь, заставляя Плачущего вновь зашипеть. — Нравится быть наказанным?  — Тобой — да, — ответ сорвался чуть слышно, но вполне достаточно, чтобы девчонка вновь оказалась сзади, наградив жгучим рвущим ударом тело мужчины поперёк ягодиц. А вот это уже было что-то новое. Мышцы непроизвольно сжались, что не укрылось от Эльги:  — Расслабься, милый, не делай себе ещё больнее, — следующим местом соприкосновения колючей плети и разгоряченной кожи снова стала поясница, и девушка замерла, заворожено любуясь, как тоненький алый ручеёк стекает в ложбинку между крепкими ягодицами Пепельного, — если бы ты только видел, — рыжая склонилась над припухающими царапинами, тут же покрыв их поцелуями, — если бы ты только видел, как это красиво!  — Эльга!.. — Ланселот хотел просто позвать её, но просительная реплика сорвалась на совершенно развязный низкий стон. Терпеть кипяток возбуждения с каждым мгновением становилось всё невыносимее. Дважды окликать миннезигершу не пришлось. Четыреххвостка покатилась по полу, полукровка скользнула вперед, опускаясь перед Монахом на колени и податливо впуская его член к себе в рот. И без того обострившееся восприятие ощущений встретило обволакивающие жар, влагу и упругость с трепетным восторгом, растворив мысленного волка без остатка. Ланселот больше не чувствовал себя виноватым. Пальцы певички ласково сжали приподнявшуюся мошонку, нежно массируя яички. Девчонка давно изучила каждый миллиметр его тела и безошибочно знала, что нужно делать, чтобы он сошел с ума. В который раз. Ощущая каждый бугорок вен языком, Эльга задвигалась, позволяя тугому налившемуся члену нырять в глотку до конца. Пепельный сжал цепи кандалов, повисая на руках и расслабленно откидываясь назад. Ещё несколько её движений, и всё растворится в тягуче-остром удовольствии. Но девушка внезапно отстранилась — с игривой улыбкой, великолепно зная, что он был готов вот-вот кончить:  — Думаю, на этом можно остановиться, — делая вид, что не обращает внимание на гневный вопросительный выдох Плачущего, она встала на перекладину, освобождая кисти бывшего инквизитора, а потом склоняясь и к ногам, — тебе стало легче, моё пламя? Он не ответил. Только сгреб рыжую в охапку, грубо сминая нежную девичью грудь, больно впился укусом в фарфорово-белую шею певички, разворачивая её к себе спиной. Эльга взвизгнула, наигранно сопротивляясь крепкому колену, которое раздвигало её бедра, а потом сдалась, покорно прогибаясь так, чтобы мужчине было удобнее проникнуть. Ведь там, внутри, всё тоже уже давно жаждало его звериного натиска. И теперь была её очередь просить о большем.  — Сильнее! — девчонка впилась ноготками в бедро Монаха, заставляя бывшего инквизитора увеличить интенсивность и скорость толчков, которые теперь больше напоминали удары, но именно эта страсть — на грани с жестокостью — и была сейчас как нельзя к месту. Ещё. «Ещё-ещё-ещё» Это было быстро, сладко и… правильно. Ланселот выскользнул за мгновение до того, как семя устремилось наружу, бессовестно заливая поясницу любимой.  — Думаю, на этом можно остановиться,— Пепельный не молвил, а скорее продышал в маленькое ушко девушки. Эльга забилась в его руках, отчаянно заскулив и вцепившись в плечо Монаха:  — А я? Тяжело дыша, мужчина усмехнулся, повернул полукровку лицом к себе и аккуратно раздвинул подушечками пальцев голодные до ласки мокрые складочки разгоряченного женского естества, скрывающие клитор. Эльге хватило лишь нескольких его движений. *