Сказки, рассказанные под треск пламени

* Горячая вода чуть плеснулась через край длинной деревянной лохани, когда Монах неаккуратным резким рывком откинулся на спину, блаженно жмурясь от разливающейся по всему телу усталой неги. Ланселот закрыл глаза, сквозь аромат трав ощущая усиливающиеся нотки хвои и лавсонии. Эльга. Дверь купальни тихо скрипнула, и полукровка шагнула в комнату.  — Милая, присоединишься? — Плачущий чуть оглянулся, поводя по водной глади рукой. Девушка улыбнулась, приблизившись и опустившись на колени за его спиной, засучила рукава серой рубашки, потянулась за грубой мочалкой и окунула её в мыльную воду:  — Охотно. Но сначала немного поухаживаю за тобой, пламя моё, ты не против? — жесткие волокна коснулись кожи Пепельного. Тот склонил голову набок, мягко упираясь щекой о лоб девушки:  — Конечно же нет, моя леди, — мужчина выдохнул, устало улыбаясь, — чем занималась весь день?  — Купалась, загорала, болтала с Марго и девчонками, — миннезингерша озорно сморщила носик.  — И о чем же?  — Да так, — полукровка вновь зачерпнула мочалкой воду и придвинулась поближе, обхватывая плечи Монаха с двух сторон и выжимая горячие струйки на его грудь, — о том, о сём… — Рыжая поднялась, торопливо стащила с себя широкий пояс-корсет, высвободила ноги из сапожек. — Знаешь, о тебе тоже, — проворные тонкие пальцы певички быстро расстегнули ряд пуговиц, платье соскользнуло вниз, — девочки спрашивали, не обижаешь ли ты меня. Ланселот, ухмыльнувшись, чуть подтянулся, освобождая для своей женщины место рядом с собой. Эльга уселась напротив, вытягивая ноги и позволяя Монаху устроить её стопы на его плечах. Бывший инквизитор ласково поцеловал подъем правой стопы певички. Рыжая, несколько мгновений понаблюдав сквозь колышущийся пар купальни, как её мужчина ласкается ну в точности словно большой сытый пардус, вдруг молвила:  — Знаешь, я сейчас подумала… — она помолчала, подбирая слова, затем продолжив, — что, если бы ты достался мне, ну… — Гюнтер помялась, - девственником? Плачущий хохотнул:  — Жалеешь, что не стала моей первой женщиной? Миннезингерша брызнула на него водой, фыркнув:  — Конечно нет! Просто, — девушка с напускным смущением повела плечами, — иногда представляю, как бы это случилось, если бы в роли соблазнительницы была я? Ланселот наклонился вперед, проводя языком по блестящей от воды коленке девушки. *** Тёмно-серый плащ пах кровью и гарью, два меча привычно оттягивали пояс. В голове была тянущая, болезенная муть — он и горстка уцелевших паладинов кое-как доплелись от сожженной мельницы к лагерю на краю леса. Плачущий Монах был в ярости и в замешательстве: Ведьма Волчьей Крови буквально обратила их оружие против них самих. Обратила его, Монаха, против собственных братьев. Что пошло не так? Почему там, среди дыма, огня и пепла, Плачущий, прежде блестяще полагавшийся на своё чутьё, спутал паладина с нападавшим фэйри? Не могла чужая магия пробраться к нему в голову, не могла, и всё тут! Ланселот в сердцах пнул пустое ведро, стоявшее у входа в шатёр брата Солта, проходя мимо. Ведро гулко прогрохотало по камням. Слепой палач откинул полог, высовываясь на шум:  — Снова неудача? Всё очень плохо? Плачущий фыркнул, стиснув зубы. Неудача? А может сказать точнее — позорное поражение? Гнусные лесные твари сбежали, оставив Красных паладинов кромсать друг друга в необъяснимом исступлении.  — Отец Карден будет гневаться! — послышалось Монаху в спину. «Я и так это знаю, мать твою!» Монах пообещал своему приёмному отцу отыскать ведьму. И вот, как иронично, в который раз она ускользает из-под носа!.. Что он сейчас чувствовал помимо разочарования и злости? Стыд? Страх? Карден был скор на расправу, но побои были ничем по сравнению с тем, как этот служитель Церкви умел ранить словами, и в общем-то Ланселот уже приблизительно догадывался, чего стоит ему сейчас ожидать. Инквизитор ещё не приблизился и на два десятка шагов к шатру Кардена, как вдруг будто бы налетел на призрачную стену чужого запаха. Яркого, враждебного звериного запаха. Тут же Монах ощутил привычное покалывание и мурашки чуть ниже затылка — так бывало всякий раз, когда его охватывал злой охотничий азарт, наверное, похожие ощущения испытывают хищники, отчего на загривках шерсть встаёт дыбом — и вдохнул чужой запах полной грудью: оборотень! Карден поймал оборотня? Плачущий молниеносно преодолел расстояние, разделявшее его и шатер, рванул полог и застыл на пороге в недоумении. Да, это был действительно оборотень — рыжеволосая девица, голубоглазая, с надменно вздёрнутым носом и тонко очерченным разлётом изогнутых бровей, нахально восседала напротив отца Кардена за столом, закинув ногу на ногу. И священнослужитель, судя по всему, не подозревал о том, в какой опасности находится. Прежде, чем Карден успел как-либо среагировать, Плачущий, не теряя ни мгновения, сгрёб девчонку в охапку, закогтив за шиворот так, чтобы та не могла двигать головой:  — Она одна из них!..  — Отпусти меня, ты, урод! — рыжая яростно взвизгнула, предприняв несколько попыток лягнуть охотника, — я же гостья!  — Сын мой, остановись! — Карден сжал предплечье воспитанника, заставляя того ослабить хватку, — я знаю, — воитель понизил голос до шепота, — кто она, она и вправду наша гостья!.. Ланселот нехотя отступил, с каменным выражением лица уставившись на нахалку: - Прошу прощения? Рыжая одернула рубашку, поправляя смятый охотником наряд:  — Полагаю, это и есть тот самый Плачущий Монах? — она неприязненно зыркнула в сторону инквизитора, обиженно надувая губки, — что ж, манеры у него совершенно варварские!  — Простите, моя леди, вы прибыли так неожиданно, что мы не успели предупредить нашего самого свирепого воина о вас. — Отец Карден указал Ланселоту на гостью, — это леди Гюнтер, бардесса из Вестгейтса. Обратилась ко мне за покровительством, — пожилой мужчина усмехнулся, — она держала путь в город, двигаясь через Железный Лес, имела неосторожность попасть в одну из наших засад. Её спутников-фэйри перебили, но юная леди уцелела и прибыла в наш лагерь, переждать вооруженные стычки, дабы потом, после нашей победы, спокойно добраться до города. Плачущий с досадой рыкнул:  — Но она же оборотень! Леди с напускным возмущением закатила глаза. Карден примирительно похлопал приёмного сына по плечу:  — Она крещеная, а ещё она — Гюнтер, сын мой, а у них длинные руки. И клыки тоже. Если с ней что-либо приключится, полетят наши головы.  — Не вижу, чтобы вас это печалило, отче, — процедил Плачущий не сводя взгляда с рыжей. Карден скосил глаза в угол шатра, туда, где за сброшенными в пирамиду покрывалами покоился сундук с золотом:  — Сначала печалило. А потом леди заплатила за свою безопасность, — он хохотнул, — ты меня услышал? Гостья — неприкосновенна. Монах нехотя кивнул, ощущая, что злость в груди клокочет всё так же надсадно, и кашлянул в кулак:  — Мы можем поговорить наедине, отец? Стоило обсудить неудачу, случившуюся там, у мельницы. * Певичка самодовольно усмехнулась, глядя на своё отражение в бадье, полной воды для умывания. Ей удалось провести паладинов, устроивших засаду: у неё не было ни рогов, ни копыт, ни змеиной кожи, ни перьев, отметины Эйримид не ползли по её лицу в случае эмоционального напряжения: паладины поверили, что она — человек. Ведь с ними не было Плачущего Монаха. А потому — беспрепятственно позволили прибыть в лагерь и обратиться к отцу Кардену за временным протекторатом. Тогда полководец-церковник встретил её радушно — ещё бы, ведь бардесса практически с порога сунула Кардену кошель, полный монет. Он дал согласие на её присутствие и свою защиту. А уже только потом рыжая сказала, кто она такая. Певичка фыркнула, откидываясь на жесткую лежанку. «Видел бы он своё лицо!» Карден тогда замешкался, но золото приятно тяжелило ладонь. И предводитель Красных паладинов сдался. В конце концов, он уже далеко не впервые скрывал фэйри среди своих людей. А что до Плачущего Монаха… Что ж, ему остается только принять волю своего отца, верно? Бардесса потёрла шею: теперь на коже останутся синяки, проклятый фанатик-убийца схватил её, как нашкодившего щенка!.. Карден позволил миннезингерше занять маленький шатер на краю лагеря. Прежде здесь жили двое паладинов, которые пали сегодня в жестокой схватке с фэйри. И изначально лежанок было две. Накануне она, леди, долго раздумывать не стала, и сдвинула их вместе, получив хоть и не самую мягкую, но довольно широкую постель. По ту сторону полога послышались мягкие шаги. Рыжая рывком села, принюхиваясь.  — Не ты один умеешь охотиться, слышишь? Тяжелая толстая ткань зашевелилась и поднялась, пропуская тёмную высокую фигуру. Оскаленный меч в крепком кулаке качнулся в сторону гостьи:  — Если я увижу тебя за пределами шатра…  — То — что сделаешь? — певичка вскочила, подходя вплотную, насмешливо морща нос и заглядывая Монаху в лицо, — убьёшь меня?  — Ты и глазом моргнуть не успеешь! Рыжая ухмыльнулась, убирая соринку с плеча инквизитора:  — Во-первых, мне и даром не сдались твои дружки в красных плащах, — девичья ладошка упёрлась в лезвие меча, отводя оружие в сторону, — во-вторых, я полукровка, всего лишь, — с её уст сорвался озорной смешок, — а в-третьих, спешу тебе сообщить, что ты, воин Великой Церкви — презренный лицемер, ведь… — девушка схватила ворот капюшона Монаха в кулак, вынуждая мужчину податься вперед и чуть наклониться, — ведь ты один из нас, а воюешь, отчего-то, не на той стороне! Ланселот отшатнулся. И как много Пепельных эта сучка видела в своей жизни? Рыжая отвернулась, потянувшись к лютне и принимаясь подкручивать колки:  — Я слышала о таких, как ты, от родителей, читала о вас в книгах братьев. Ваш предок был отмечен пламенем фэйри, и оттого на каждом, кто принадлежит к Пепельному народу, есть эти следы в память о прародителе, — она оглянулась, — так необычно. Я раньше только читала о вас в записках странников и в стихах вагантов. А теперь вижу живого Пепельного, и… — бардесса попробовала струны, — и он меня разочаровал. Ланселот поджал губы. Ему не нравился этот разговор. Очень. Пора заканчивать.  — Ты меня услышала. И, надеюсь, поняла! — он оттолкнул полог и шагнул вон.  — Я — Эльга, — донеслось вслед. * В походах Карден никогда не устраивал масштабных молений, но для того, чтобы у каждого из паладинов была возможность вознести молитву, на самой восточной стороне лагеря стоял просторный шатёр, в котором по приказу святого отца возвели молитвенный престол с большим кованым распятием. Там же, на одной из матерчатых стен, на грубых тканевых петельках висели четки и семихвостая плеть. И если первым не пользовались вообще — у каждого монаха четки были персональные — то плеть периодически вкушала пота и крови. Удары Плачущий наносил себе уже давно привычными движениями: если просто хлестнуть, то места соприкосновения плоти и жилистых хвостов напухнут и будут долго болеть изнутри, знатно мешая движениям во время битвы. Если же в миг после удара чуть-чуть оттянуть плеть вдоль, то хвосты, каждый из которых заканчивался серебряным шипом, вскроют кожу грубыми рваными рубцами, хлынет кровь. И боль выйдет вместе с ней. Ланселот знал, что такое покаяние следует приносить до тех пор, пока кровь не побежит по преклоненным коленям. Но зачастую не ограничивался этим. Как и сейчас. Он, Ланселот, убил собственного брата. Удар. Прежде, чем бросился вытаскивать остальных из колдовского дыма. Еще. Позволил чужой злой магии одурманить свой разум. И ещё. Достоин ли он после этого нести звание воина Церкви? И ещё. Запах собственной крови пьянил сильнее любого хмеля, и рука с лихорадочно сжатой в кулаке рукояткой плети успела подняться и опуститься неисчислимое количество раз прежде, чем сквозь багровую пелену пробился снежно-хвойный настырный звериный запах мелкого оборотня. Рыжая издалека учуяла, что в шатре с престолом происходит что-то странное. Проливалась чужая кровь, словно пытали кого-то, но ни криков, ни стонов не было слышно. Лишь тяжелое, чуть хриплое дыхание. И… Никто ведь не запрещал посмотреть хотя бы одним глазком? Камешек с хрустом полетел из-под подошвы сапога девчонки, когда та, крадучись, заглянула за полог. Монах встретил её презрительным оскалом: — Уходи! Рыжая попятилась, окидывая инквизитора растерянным взглядом: — Зачем… Зачем ты это делаешь с собой? Плачущий встал, шумно выдохнув, а затем совершил выпад рукой — так, символически, чтобы просто напугать. Когтистые хвосты плети свистнули в миллиметрах от лица бардессы. Резкий кровавый дух ударил в ноздри. — Не боишься, — она осклабилась, — что я, учуяв кровь, брошусь на тебя? — Это будет весьма глупым способом умереть! — воитель, унимая тяжелое дыхание, процедил, — кажется, я настаивал на том, чтобы ты не покидала свой шатёр, так почему… — он навис над девчонкой, чей рост едва доходил ему до плеч, — почему я вижу тебя здесь? Рыжая поёжилась, как бы между прочим проронив: — Надо же. Впервые в жизни встретила Пепельного, а он оказался совершенно сумасшедшим!.. — Да что ты вообще знаешь о Пепельных! — Монах огрызнулся, озвучив скорее риторический вопрос. Но к его удивлению миннезингерша чуть отстраненным, задумчивым тоном ответила, глядя на окровавленный торс Плачущего: — Когда люди и фэйри только-только пришли на земли бриттов, кузнец из первого человеческого поселения решил, что ему недостаточно живого пламени земли для того, чтобы ковать самые крепкие и острые мечи. И отправился к своему скверному языческому богу Таранису — сделал вид, что хочет принести себя в жертву, а сам же похитил горсть зелёного волшебного огня с жертвенника Тараниса. Таранис разгневался, и в наказание сделал кузнеца — и всю его семью, и всё его племя — живыми сосудами для зелёного пламени, заклеймил всех этих людей отметинами на телах, как воров. С тех пор пришлось им прятать свои багровые метки и учиться жить с огнём внутри себя, став фэйри, Пепельными фэйри. А тот самый кузнец, тот самый первопредок Пепельных выковал на собственном пламени корону, который полагалось носить, как царственный венец, тому, кого изберут главой племени, вождём всех этих больше-не-людей, в новой их форме существования, — бардесса отступила на шаг, глядя, как Плачущий поменялся в лице, — мы не так уж и сильно с тобой отличаемся, палач. Мы оба христиане. Мы оба — свои среди чужих. Моя природа — клыки и когти, твоя — меч и огонь, но и ты, и я — прежде всего те, кто когда-то был просто человеком. Потомки смертных, а ещё потомки тех, кто когда-то совершил преступление. И даже не одно, так что… — Гюнтер нервно хихикнула, — я настаиваю, чтобы ты прекратил нападать на меня по поводу и без. А ещё, заметь, я даже подчеркну: уж чего не знаем ни я, ни ты, — она подмигнула, поворачиваясь и подныривая под полог, — так это то, что может произойти с Пепельным, если его укусит оборотень, пусть даже полукровка. Обратится ли? Или же внутренний огонь сожжет бедолагу, в попытке уничтожить чужой яд? На лице Плачущего не дрогнул ни один мускул — нельзя было выдавать того, что он чувствовал прямо сейчас. Растерянность, негодование, а ещё — болезненную тоску по себе самому. По той версии себя, когда ещё и в помине не было Плачущего Монаха, но был пятилетний сорванец Ланс, любивший слушать мамины сказки о богах, о героях, о звоне клинков и кровавых битвах. Рыжая бардесса умело надавила на больное — хоть и не планировала этого. Инквизитор потянулся к рубахе, небрежно брошенной на грубо сколоченный стул в углу шатра:  — Тебе нельзя здесь быть. Девушка, ухмыльнувшись, легко зашагала в темноту. И уж этого совершенно точно не ожидала услышать вдогонку:  — Меня зовут Ланселот. — Монах скрипнул зубами, поправляя плоские костяные пуговки черной рубахи. Эта девчонка перестала его бояться — она ясно дала понять. До этого момента подобной чести был удостоен лишь отец Карден. * Коротенькая камиза молочно-белым пузырем натянулась на поверхности воды, медленно намокая и погружаясь в ленивое течение под утренним ветерком, которое заманчиво и очень тепло обволакивало руки. Недалеко от берега на угловатых ветвях молодой низкой акации уже были развешены выстиранные верхняя рубашка со штанами, сапоги с вывернутыми голенищами сушились там же в тени. Певичка взъерошила волосы, вдыхая запах воды и мягкого мокрого песка. Здесь действительно было уютно — в отличие от лагеря!.. Улизнуть получилось не сразу: Карден наотрез отказал бардессе отпускать её к реке, дескать, ишь, чистоплотная выискалась, потерпишь ещё трое суток, не сахарная! Но терпеть уже не было ни сил, ни желания. «Надо будет ещё и постель выстирать!» — леди Гюнтер, улучив минутку, когда святой отец и паладины отправятся на утреннее моление, пробралась вдоль опушки Железного Леса к берегу Быстринки. Рыжая рассчитывала, что верхняя одежда за пару часов высохнет на солнце и ветерке, и оставшись в льняных панталонах до середины бедра, да повязав грудь широким зелёным платком, спустилась в воду, с удовольствием ощущая, как стопы мягко погружаются в мелкий шелковистый песок. На изумрудной поверхности ряби то и дело вспыхивали солнечные зайчики. В какой-то момент заросли рогоза у берега будто бы ожили: пшеничного цвета листва и стебли заходили ходуном. Девушка спешно попятилась, в любой момент готовая дать стрекача, но рогоз расступился, пропуская сперва двух, затем ещё трех белоснежных пони. Красивые маленькие лошади, ловко вылавливая тянущиеся у самой поверхности водоросли, рассредоточились неподалёку вдоль узкого брода, время от времени шумно фыркая, когда вода попадала в ноздри. Полукровка успокоилась. Это совершенно точно не были келпи — а бардесса однажды видела речного духа и хорошенько запомнила его запах, запах тьмы, тлена и гниющей тины — и скорее всего, пони пришли с одной из разорённых фэйрийских ферм, почуяв лагерь.  — Какие вы красивые! — миннезингерша вернулась на брод и прошлёпала к маленькому табуну, бесстрашно подходя вплотную, — не бойтесь, крошки! — она протянула руку к ближайшему пони, чтобы погладить его спутанную белую челку, но животное настороженно отстранилось, внимательно обнюхав ладонь Эльги. Остальные обступили рыжую полукругом, поблескивая серыми глазами с прямоугольными горизонтальными зрачками.  — Вы ведь пойдете со мной, крошки? — певичка всегда любила животных, лошадей тоже, — зуб даю, вы пригодитесь в лагере… «Крошки» расфыркались, словно смеясь в ответ, и ближайший пони взмахнул хвостом, вздымая фонтан брызг.  — Эй! — резкий окрик с берега заставил Эльгу оглянуться, Пепельный выглядел не просто рассерженным — очень рассерженным, — немедленно уходи оттуда! Рыжая беззлобно рассмеялась, снова предпринимая попытку погладить пони:  — Всё в порядке, я… — договорить полукровка не успела. Пять белых «крошек», сообразив, что мрачный мужчина в сером плаще явно намерен отнять их игрушку, атаковали одновременно со всех сторон. Девушка даже взвизгнуть не успела — вода накрыла её с головой, а маленькие, но совсем не лошадиные клыки с чудовищной силой потянули за края панталон вперед, к глубине.  — Вот ведь дурочка! — Ланселот, на бегу сбрасывая плащ и сапоги, в несколько прыжков оказался рядом, выхватывая меч. С шипением и визгливым рычанием маленькие милые белые пони кинулись врассыпную, почуяв, что перед ними куда более сильный противник. Да ещё и вооруженный. Эльга вынырнула, судорожно кашляя и отплёвываясь:  — Проклятье! Что это было?! Монах рывком поднял девушку на ноги:  — Глупая девчонка! Какого лешего ты гуляешь здесь в одиночку, да ещё и… — мужчина окинул гостью негодующим взглядом: посмотреть было на что — сползшие до лобка и прилипшие к телу панталоны, такой же насквозь мокрый покосившийся платок, державшийся не на узле, а на честном слове, — в таком виде! — воитель зашагал к берегу, теперь уже старательно избегая смотреть на девушку, — это шупилти.  — Кто? — Эльга побрела следом, собирая волосы в пучок и выжимая их, заодно смущённо одёрнув бельё.  — Шупилти, — Плачущий фыркнул, — водяные духи. В целом, безвредные, но могут по неосторожности утопить. Леди оглянулась на успокоившуюся рябь Быстринки:  — Поэтому они напали на оборотня! Но… Ты почувствовал, что они фэйри, а я — нет? Почему? Инквизитор набросил на плечи рыжей свой плащ:  — Потому, что кое-кто болтался руками в воде на ветру, и теперь шмыгает носом. Гюнтер спохватилась: и впрямь насморк! Но тут же подозрительно сощурилась:  — Как ты здесь оказался? Пепельный поджал губы, кивнув в сторону лагеря:  — Видел, как ты сбежала. Радуйся! Тебе не влетит от Кардена! Эльга насупилась. Она отсыпала достаточно золота, чтобы купить благосклонность старого инквизитора! Но озвучивать мысль не стала, вместо этого колко спросив:  — И давно ты наблюдал за мной? Плачущий Монах, в этот момент затягивавший шнуровку на обуви, вмиг посуровел. На его лице воцарилось привычное выражение — ледяное бесстрастие:  — Я избавил тебя от неприятностей. Будь добра, собери вещи и ступай за мной! — ну не признаваться же ему было, что он, жестокий убийца, повидавший на своём жизненном пути много ужасных — и прекрасных — вещей, как мальчишка тенью таился под ивовыми ветвями с подветренной стороны, сам с собой гадая, зачем он сюда пришел! Присмотреть? В случае чего — защитить? Бардесса сморщила нос. Не такие уж и страшные были эти… шупилти. И вообще! Она бы и сама справилась! Наверное… * Вечерняя прохлада накрыла долину, вызолотив разнотравье по всем сторонам от лагеря. Природе было всё равно, сколько и чьей крови на её лоне только что было пролито. Ведь есть то, что останется неизменным во веки веков. Карден был зол. Только что его приёмный сын с отрядом лучших бойцов опять пришел ни с чем. Опять! Всего-то и стоило, что выследить беженцев в Горах Минотавра, которые клином врезались в Железный Лес с запада!.. Да, воины сожгли убежище фэйри, но сами твари оказались слишком легки на подъем. Карден досадовал, что разведка фэйри эффективнее их сыщиков, но… С другой стороны, паладины были, всего лишь, людьми, а бросать Плачущего на поимку всех фэйри одновременно не представлялось возможным. Священник с грохотом отодвинул чашу с вином, устало закрывая лицо морщинистыми руками:  — Уйди! До рассвета не попадайся мне на глаза! Все равно армия Церкви вновь упустила колдовскую стаю. Ланселот, едва слышно с облегчением выдохнув, поспешил в свой шатёр. С утра к армии присоединится полк, посланный в Гремор за провиантом. А пока — можно было отдохнуть. И какие бы ни терзали мысли горячую голову молодого инквизитора — одна мрачнее другой — переживать о чем-либо ещё сил не было уже физически. А ещё Ланселот так и не сказал командующему, что он, Монах, убил брата Иштвана. В шатре пахло соломой и пылью, ветер доносил гомон снующих снаружи паладинов, лязг оружия, конское ржание и запах гари, но все эти отвлекающие моменты померкли перед перспективой выспаться несколько часов. Кожу на спине защипало, истерзанные плечи неприятно свело, когда Ланселот, избавившись от обуви и верхней одежды, рухнул на жесткую постель с почти совсем плоской подушкой. Шерстяное одеяло сбилось и теперь покоилось бесформенной кучей где-то в ногах. Молодого мужчину сморило практически моментально.  — Мам, покажи ещё, покажи ещё! — мальчик радостно хлопает в ладоши, когда молодая красивая фэйрийка — синеглазая, темноволосая, с парными багровыми отметинами на скулах — одним взмахом изящной кисти пробуждает на кончиках пальцев сполохи зелёного огня. Мальчик тянется к огонькам, трогает их, и они не обжигают его, но наоборот, слово мягкие вербные котики скользят по его коже. А затем тают в воздухе, рассыпаясь искорками. Мальчик смеется. Фэйрийка обнимает его и целует в макушку. Мальчик оттопыривает нижнюю губу:  — Я тоже так хочу!  — Милый, ты всему научишься, обещаю, — её голос низкий, грудной, очень красивый. И очень ласковый. Ланселот открыл глаза, чувствуя, как виски вот-вот взорвутся от бешеной пульсации. Пепельный выругался: тело знобило, к горлу подступала тошнота. Обычно так бывало, когда погода слишком часто и резко менялась, и тогда у половины армии, особенно у старика Кардена, болели головы. Но здесь и сейчас за пологом царила тёплая осенняя ночь, ленивый ветер едва шевелил полог, непогодой и не пахло. Во всем виноваты дурацкие сновидения?  — Во всем виновата полукровка! — Монах сразу спохватился, что проворчал это вслух. Яд слов бардессы пробрался в его сны, пробудив непрошенные воспоминания. Пробудив его прежнего. Это было неправильно. Это было страшно. Плачущий и сам не понял, как оказался у полога её шатра. Покачиваясь, словно пьяный, он замер на пороге, сверкая воспаленным, все ещё сонным взглядом:  — Ты… Ты! Рыжая, лежавшая на животе босиком у очага посреди деревянного настила на полу, отложила лист с недописанным текстом новой песенки и уставилась снизу вверх на инквизитора:  — Ну, я. И что?  — Что ты со мной сделала? — его рокочущий тон ей не понравился. Но Эльга и с места не сдвинулась, отвернувшись обратно к огню:  — Рискну предположить — ничего? В следующий же миг кулаки охотника сжались на воротнике её свежевыстиранной рубашки: Монах рванул полукровку на себя, подтаскивая её к низенькому пустому ящику из-под оружия и прижав к дощатой поверхности.  — Ты ворожишь? Признавайся!  — Совсем с ума сошел?! — Гюнтер отвесила воителю пощёчину, которая, в общем-то, с тем же успехом могла быть лёгким поглаживанием, коль уж сравнивать её с оплеухами Кардена, после которых звенело в ушах, — Боже упаси!  — Ты забралась мне в голову, змея! — его рука сжалась на горле бардессы, — ты ведь не могла просто так, ты…  — Вот дурак! — девушка оскалила клыки, — выпусти меня, поговорим! Плачущий сделал шаг назад. Эльга поправила рубашку и села на лежанку, похлопав рядом с собой:  — Я смотрю, всё очень плохо? — она дотянулась до маленького стола и протянула вино — такое же, какое пил Карден, — что случилось? Монах опустился рядом, уставившись расфокусированным взглядом куда-то в пустоту и машинально взяв предложенный кубок:  — Мы не должны были говорить с тобой о Пепельных, — он надпил, тут же скривившись — ну и гадость! — Я видел во сновидении свою мать. Это то, — он вздохнул, — что я должен вытравить, забыть навсегда, и забыл… Но ты напомнила. Царапнула. — и с чувством добавил, в упор поглядев на полукровку, — ненавижу тебя за это! Девушка усмехнулась, наливая и себе тоже:  — Продолжай.  — Есть вещи, к которым я более не имею права взывать. Есть правда, которую я обязан был принять и принял. Но я — воитель Великой Католической Церкви, и я… — он свободной рукой потер висок, — вчера я убил одного из своих. Леди Гюнтер подняла брови, удивлённо присвистнув:  — Расскажи. Ланселот долгим глотком осушил кубок, и рыжая наполнила его вновь.  — Нам почти удалось взять Зеленого Рыцаря. Но ему и горсти его лучников на помощь явилась сама Ведьма, — Монах заглянул в кубок с таким видом, будто на дне пытался найти ответы на все мучившие его вопросы, — та обратила огонь и дым пылающей мельницы на нас. Братья поддались хаосу и принялись убивать друг друга. И… — он плеснул остатки вина в огонь, — и я тоже. Свет померк, звуки смешались в один сплошной гул, и в какой-то миг брат Иштван выскочил из темноты на меня. С топором. Видит Бог, — голос Плачущего снизился до громкого шепота, — моя рука, державшая меч, опустилась быстрее, чем я понял, кто передо мной!.. Ладонь бардессы легла на плечо инквизитора, заставив того вздрогнуть:  — Выходит, он первым напал, а ты просто защищался, разве нет?  — Я должен был остановить это. Я обещал отцу Кардену принести голову девчонки-фэйри. «Я должен был убить Ведьму. Я должен был убить всех фэйри там, на той опушке». Миннезингерша поддела пальцами босой ноги камешек из кладки круглого маленького очага и покачала головой:  — Не говори об этом вашему вожаку. Он и так всё время на взводе. А я не хочу, чтобы на твоей спине появилось ещё больше жутких ран. Ланселот едва ли не загибая пальцы принялся объяснять:  — Это та форма покаяния, которая очищает не только душу, но и укращает тело, это та форма покаяния, которая… Ты не слушаешь, верно? Рыжая и вправду не слушала. Просто смотрела, как этот суровый жестокий убийца прямо сейчас сидел на краю её сдвоенной лежанки и сдержанно жестикулировал, негромко рассуждая о борьбе добра со злом. Просто смотрела на сбившийся пучок тёмно-русых волос охотника, смотрела, как свет огня пляшет на его отмеченном лице, как поблескивает его верхняя губа после соприкосновения с кислым вином, подчеркнутая линией щетины.  — Ты когда-нибудь был с женщиной? Меньше всего на свете Ланселот ожидал, что кто-либо осмелится - додумается? - спросить его об этом. Плачущий напрягся, хмурясь и опуская ладонь на пояс, запоздало вспомнив, что оружие оставил у себя:  — Я давал обет безбр…  — Так был, или нет? — нетерпеливо перебила его бардесса, поднимаясь и занавешивая полог шатра плотно-плотно.  — Нет. — Инквизитор ответил так непринуждённо, так спокойно. Эльга даже опешила, решив уточнить:  — Тебе нравятся мужчины?  — Нет, — Плачущий ухмыльнулся, — у нас вообще, знаешь ли, ценится непорочность и целомудрие. Девушка остановилась напротив, взирая на охотника сверху вниз:  — Ты евнух? Уголки рта Монаха едва заметно вздёрнулись:  — Оскопление в рядах паладинов принимается добровольно и только теми, кто не уверен, что сможет противостоять плотским соблазнам. Я — могу.  — Ну-ну, — певичка ткнула указательным пальцем мужчину в грудь, — через несколько дней паладины будут недалеко от Вестгейтса, и я вернусь домой. Но прежде, чем это произойдет, я хочу кое-что оставить для тебя на память о себе. Ланселот покачал головой:  — Зря стараешься. Тебе меня не соблазнить.  — Ты столь в этом уверен? — рыжая потянулась к пуговицам, медленно расстегивая свою камизу. Взгляд Плачущего недобро потемнел. Бесчисленное количество раз женщины — фэйрийки, блудницы и ведьмы — предлагали ему себя: но каждый проклятый раз он был для них смертью. Да, отдаться инквизитору означало для них возможность выжить. Вот только Монаху не нужны были ни их тела, ни их ласки. Только кровь и предсмертные хрипы. Все те женщины были скверной, которую следовало стереть с лица земли. Что его меч и выполнял с пугающей лёгкостью, заносимый безжалостной разящей рукой воителя. Но здесь и сейчас наглая полукровка посмела не просто не бояться его. Играть с ним. То есть, оба понимали, что Монах может встать и уйти, а если Эльга преградит ему путь, то он просто буквально поднимет её над полом и переставит куда-нибудь в сторонку. И уйдет. Вот только, если уж быть совсем искренним, уходить ему не хотелось. Хотелось посмотреть, как далеко готова зайти непрошеная гостья. И насколько хватит его, Ланселота, выдержки.  — Ты что-то подмешала в вино? — на мгновение мужчине показалось, что в голове и впрямь муть. Но бардесса с невинным видом пожала плечиком:  — Нет. Зачем? Я хочу, чтобы всё было по-честному. И потом, ты бы почувствовал. Верно. Он бы почувствовал. Плачущий судорожно вдохнул:  — Мне и вправду нужно идти, — он попытался отвернуться и подняться. Но толчком ладони о грудь был усажен обратно:  — Знаешь, это очень мило, — девушка склонилась к его лицу и зашептала в самое ухо, прикрытое темной непослушной кудряшкой, заодно озаботившись, чтобы расстегнутый ворот открывал как можно более широкий обзор, — ты такой жестокий, суровый, неприступный, но при этом ты так робеешь, оказавшись один на один со мной… С исступленным рычанием Плачущий намотал рыжие волосы девчонки на кулак, вынуждая бардессу наклониться ещё сильнее:  — Если ты не прекратишь, я…  — Что? — Эльга хищно усмехнулась, щуря глаза, — убьёшь меня? — она вывернулась, тряхнув головой, — эй, у тебя штаны оттопыриваются! Ланселот лишь на лучинку опустил взгляд — машинально! — как ребёнок, купившийся на фокус с исчезающим носом, но этой самой секунды полукровке хватило, чтоб прыгнуть вперед, опрокидывая инквизитора навзничь. Хорошо, что у Плачущего не было с собой оружия. Как правило, на такие выпады он реагировал разящими ударами клинка.  — Ты был у реки, — миннезингерша куснула воителя за подбородок, прежде чем тот попытался стряхнуть её с себя, — ты смотрел, как я купаюсь и стираю, подглядывал, как мальчишка, а теперь пытаешься отрицать… — рука леди юркнула ниже пояса охотника, нащупывая красноречиво твердую плоть — пытаешься вообще что-либо отрицать? Жар хлынул во все уголки сознания сразу. Стыд и желание. И страх признаться самому себе. Но держать оборону следовало до конца:  — Проклятье! Прекрати немедленно! — руки мужчины сжали талию рыжей, чтобы стащить девчонку на одеяло. Но та лишь змеёй скользнула под ними, упираясь в промежность Плачущего коленом — не больно, но очень настойчиво:  — Зачем? Ты ведь и сам хочешь, чтобы я не останавливалась, дурачок, — губы полукровки мазнули по мочке левого уха инквизитора, когда-то кем-то укушенной и теперь украшенной рваным краем, — я желаю, чтобы это стало тем, в чем ты будешь каяться завтра, тем, что будет занимать твои мысли вместо убитого тобой паладина!..  — Проклятье, Эльга! — это было последним, что успел выдохнуть Пепельный перед тем, как язычок девушки настойчиво скользнул по устам охотника, в непростительно похабной манере толкаясь вглубь. Первый в жизни Плачущего Монаха поцелуй получился короткий, обжигающе-воспалённый и с привкусом крови бардессы: Ланселот неловко задел её нижнюю губу, в неумелой попытке ответить.  — Не напрягай челюсти, — с умильной улыбкой зашептала миннезингерша, гладя лицо охотника маленькими ладонями, — Расслабься. «Как дети»… — промелькнуло в голове у инквизитора за мгновение до того, как он безропотно подчинился, постепенно перенимая ритм ласковых влажных прикосновений. Эльга начала издалека — легонько, нежно, каждый раз немного отстраняясь и позволяя жертве сделать вдох. А затем, почувствовав, что Плачущий, наконец, теряет контроль, разрешила себе продемонстрировать, что такое настоящая девичья пылкость, впиваясь так жадно и горячо, словно целовала мужчину в последний раз. Тонкие кисти сомкнули хватку точёных пальцев с острыми ноготками на горле и чуть выше затылка Монаха, заключив Пепельного в своеобразный замок — попался, теперь ты принадлежишь мне! Ланселот сдавленно застонал, когда Эльга заёрзала ягодицами по его бёдрам, полукровка с хриплым вздохом разорвала поцелуй, блеснув глазами:  — Смотри на меня. В этом напоминании Монах не нуждался. Он и так смотрел — завороженно, как заколдованный; и куда только девалось прежнее его недовольство и негодование?.. Бардесса сползла с того, что в лагере паладинов было принято называть кроватью, спустила штаны, сбросила камизу и замерла, оставшись в исподнем, целомудренно скрывающем все, что было ниже живота. Приглашение тоже не понадобилось: Ланселот подтянулся к краю кровати и встал лицом к лицу с девушкой, скользя чуть смущенным взглядом по изгибам женского силуэта. Конечно, он видел обнаженных женщин прежде: в основном, это были или истерзанные трупы, или извивающиеся на кострах приговорённые, или же демонстративно вульгарные городские блудницы — это не вызывало ни плотского желания, ни хоть какого-либо эстетического наслаждения. А нахальная рыжая певичка была тут, в этот миг, для него. Ровная осанка, узкая талия, подтянутый живот, не очень большая, но красивая округлая грудь с острыми светло-розовыми сосками, полные сочные бёдра — похожих на неё женщин он видел на вандальских гравюрах. Они были красивыми. Да чего греха таить. Эта бесстыжая провокаторша тоже такой была. По-своему. В ней не было ни следа той красоты, которую считали эталонной для женщин тут, на берегах бриттов. Но резкие, пожалуй даже грубоватые черты её лица были в то же время яркими, гармоничными: это приковывало взгляд, весь образ оставлял странное, но приятное послевкусие. И этой нетипичной красоты Монаху захотелось испить взахлёб. Пальцы мужчины осторожно легли на щеку Эльги. Это было впервые: Плачущему следовало прикасаться к женщине не с целью убить её. Буквально изучая каждый миллиметр женской кожи и на ощупь, и жадным взглядом, Пепельный заскользил руками вниз — медленно, зачарованно, по её шее, по плечам, аккуратно накрыл ладонями груди бардессы, вдумчиво ощущая их нежную упругость, позволил себе задеть подушечками чуть затвердевшие девичьи соски. Кончики грубых пальцев встретились под нательным крестиком миннезингерши, а затем двинулись вниз по ложбинке, пролегавшей по центру живота девушки. Чувствуя, как от каждого его прикосновения по телу разбегаются мурашки, Эльга закусила губу, старательно сдерживая порыв снова броситься на этого непорочного убийцу и растерзать натиском собственной звериной страсти. Дома, в Вестгейтсе, она не брезговала дружить с барышнями из публичного дома, наведываясь к ним в свои выходные дни: тамошние леди были просты и открыты, и Эльга никогда не осуждала их за род занятия — каждый в этом мире выживал, как мог. Проститутки любили певичку за то, что она была одной из тех немногих, кто относился к ним с должной человечностью. И помимо всего прочего, делились с ней жизненным опытом. Именно от этих дам Гюнтер узнала, что коль пожелала возлежать с девственником — дай ему кончить раз-другой до того, как настанет момент познакомить его с самым сладким. А ещё полукровка слышала от девочек лёгкого поведения, что от долгого воздержания у мужчин бывают проблемы со стойкостью их «дружков» и с достижением пика удовольствия. И если с первым — судя по тому, что уже успела рыжая нашарить под тканью штанов воителя — у Пепельного проблем не было, то насчет второго всё только предстояло выяснить. Он безропотно позволил нахалке стащить с него жесткую, как та власяница, черную рубаху, вытащить ремень из его, инквизитора, штанов, и крупно вздрогнул, когда девушка вновь прильнула к нему. Мягкие губы певички проложили чуть влажный след легких касаний от ямочки между ключиц мужчины вверх, по покрытой щетиной коже, по качнувшемуся кадыку: Ланселот склонил голову набок, позволяя Эльге ласкать губами его шею, словно с вызовом демонстрируя — я тебе доверяю. Гюнтер медленно и глубоко вдохнула, чуть замерев. Сейчас она буквально слышала, ощущала всем своим естеством гул его крови. Один-единственный укус — и ситуация заиграла бы новыми красками, но уже после первого их поцелуя она знала, что не сделает этого. И он тоже знал. Миннезингерша, поймав тягуче-затуманенный взгляд Пепельного, оттянула край штанов мужчины вместе с его исподним, снимая и первое, и второе сразу до колен охотника. И затем, все так же не разрывая зрительного контакта, кончиками пальцев прощекотала налившийся ствол члена от закрытой головки до лобка и опустилась на одно колено, собирая волосы на плечо:  — Тебе лучше… — она не договорила, Ланселот отправил и сапоги, и штаны тёмным ворохом куда-то в угол шатра, опередив просьбу девчонки, и растянулся на одеяле: он знал, что девушка собирается сделать, он прежде не раз видел подобное, но так ли это приятно на самом деле?  — Умница, — рыжая улыбнулась, подсаживаясь поближе и обхватывая ладошками горячую мужскую плоть. Плачущий хрипло выдохнул, когда язык певички влажно заскользил по тугой мошонке: это было мокро, чуть щекотно и… низ живота от этих прикосновений налился желанием ещё сильнее. Полукровка покрыла поцелуями дорожку тёмных жестких волосков от пупка мужчины вниз, к основанию члена, а затем, не забывая краем глаза наблюдать за реакцией жертвы, одним выверенным движением накрыла мужскую твердь ртом, стараясь как можно тщательнее смазать слюной каждый сантиметр тугого ствола. Девичье нёбо и корень её языка чуть сжали головку, высвобождая ту из крайней плоти, и охотник впервые, не стесняясь, застонал, двинув бёдрами навстречу ласкающей его горячей мягкой влажности. Проклятье. Это и впрямь очень приятно. Позволив члену Пепельного скользнуть так глубоко, как то позволяло ей её собственное горло, Гюнтер задвигалась, старательно оглаживая языком бархатистый ствол и хаотично скользя одной рукой по коленям, бёдрам и животу Монаха — вторая легонько сжимала член и двигалась в такт с головой миннезингерши. Подружки из борделя оказались правы: он не продержался и пары минут — закусив кулак и сдавленно рыча, в попытке подавить собственный стон, Плачущий сам толкнулся в трепещущую глотку певички, ощущая, что там, внизу, будто рывком распрямляется до отказа натянутая тетива, вынуждая раскалённое семя устремиться наружу и накрывая и сознание, и всё тело оглушающим удовольствием. Эльга, тут же прекратив движения, с подкупающей покорностью позволила мужчине излиться в глубину её рта, следом по-кошачьи облизываясь и с животным упоением впиваясь поцелуями во вздрагивающий живот инквизитора. Ланселот едва отдышался — нет, конечно, в соответствующем юном возрасте с ним по ночам приключалось то, из-за чего многие молодые паладины добровольно подвергали себя оскоплению. Греховные сны и грязные мысли взывали к слабой плоти. Но жесткие условия жизни, суровое воспитание и собственные убеждения в определенный момент взяли верх, и Монах научился обращать, направлять звериную мужскую природу в то, что так пригодилось ему на жизненном пути — в холодную трезвую злость, в выверенную ярость, которая дарует силу удару клинка в жестокой кровавой битве. И теперь эта крепость рухнула. Рыжая встала, снимая панталоны. Пора было познакомить Плачущего Монаха с собой ещё ближе. Мужчина приподнялся на локтях, всё ещё тяжело дыша и наблюдая, как девушка становится над ним, упираясь коленями по бокам от его бёдер, бесстыже подставляя его взгляду просительно приоткрывшееся лоно с поблескивающими от женского сока складочками тёмно-розовых срамных губ. Бардесса тихо мурлыкнула, когда мужчина сам потянулся к ней, проскользив руками по её груди, животу, бокам и сжав пухлые тугие ягодицы полукровки.  — Дотронься внизу… — она наклонилась, вновь ласково целуя охотника, и неожиданно для самой себя тихонько всхлипнула, когда грубые пальцы Плачущего коснулись изнывающей от желания щели, раздвигая складки.  — Вот так? — Ланселот мысленно отметил, что там бардесса на ощупь такая же горячая, мокрая и нежная, как и внутри её ротика. И одновременно мягкая и упругая. И как же это, твою мать, было сладко чувствовать!..  — Вот так… — Эльга прикрыла глаза, ощущая, что инквизитор гладит влажные лепестки очень нежно, с каждым мгновением всё смелее, настойчиво ныряя кончиками пальцев то под скрывающую клитор плоть, то практически погружаясь в лоно. Плачущий, наблюдая, как девчонка ёрзает сверху — голая, распаленная желанием, с разметавшимися волосами в оранжевых отблесках пламени очага, — почувствовал, как его собственная плоть вновь наливается силой и животным возбуждением. Что не укрылось от внимания любовницы:  — Надо же, так скоро!  — Так… Так и должно быть? — он спросил шёпотом, не прекращая ласкать девушку. Та, закрыв глаза и разомкнув губы в воспалённом вдохе, кивнула и подалась бёдрами назад, заставив пальцы мужчины погрузиться в неё до самых костяшек. Ланселот замер, встревожено ахнув:  — Тебе не больно?  — Нет, конечно нет, — полукровка качнулась вперед, практически совсем соскользнув, и тут же вернулась в исходное положение, из-под опущенных ресниц поглядывая на Пепельного. — Мне хорошо, но… — она мягко отвела его руку, влагалище с хлюпаньем выпустило пальцы воителя, и подобралась чуть выше, взявшись за снова вставший член охотника, — будет ещё лучше, если мы сделаем вот так. Плачущий запрокинул голову, с низким стоном отдаваясь незнакомым, невыносимо приятным ощущениям — естественной смазки бардессы оказалось достаточно, чтобы девушка туго насадилась на мужскую плоть и начала двигаться. Жарко. Плавно. И безжалостно сцеловывая выдохи и стоны инквизитора. Вот так. Вот так. Потеряй контроль. И было абсолютно не важно, что это она его оседлала и трахала, что потом он, возможно, будет жалеть и каяться. Потому, что было хорошо. Слишком. Девичье лоно обволакивало каждый бугорок вен его естества, скользило вверх и вбирало снова, пробуждая новые и новые ощущения — поначалу даже пугающие своей интенсивностью, а потом… А потом тетива снова лопнула. Эльга успела выпустить Ланселота за миг до того, как вязкое семя устремилось вверх, оседая на её лобке и животе. Тело инквизитора прогнулось, и тот едва нашел в себе силы вновь зажать самому себе рот — удовольствие хлынуло во все уголки его природы огненной лавой, вновь и вновь прокатываясь сладкими судорогами, от чего из члена текло густыми рваными толчками. Гюнтер наблюдала, не мигая, смотрела во все глаза, как прежде неприступный жестокий праведник, теперь простертый перед ней, вздрагивал всем телом, кончая снова и снова — от её, полукровки, ласк.  — Эльга!.. — последний его стон сошел на шепот, — что мы натворили?  — То, что мы натворили, — девушка легла рядом, кладя голову Плачущему на грудь и снова раздвигая бёдра, — уж куда лучше, чем любая из войн на земле! Ланселот не нашелся, что ответить. ***  — …То есть, я не дал тебе кончить? — Плачущий сощурился, игриво улыбаясь и проводя под водой ладонью вдоль окаменевшего от красочных описаний любимой фаллоса. Эльга поднялась, расплёскивая воду, повернулась спиной к мужчине и села обратно, прижимаясь лопатками к его груди и направляя его руку себе между ног:  — Ты сделаешь это прямо сейчас, моё пламя!.. *