эквивалентность

Напряженность на градус равняется легкой грусти. У Юнги под градусом язык развязывается, а щеки краснеют. Они сидят на полу в гостиной, облокачиваясь спиной об угол дивана. Солнце давно село, уступая место осенней ночи. Из динамика телефона скрежещет еле слышная музыка, задавая настроение. Солод неприятно бьет по горлу, обжигая все ближайшие внутренности. Кажется, этот темный напиток является чем то сказочным, отключает мозг получше многого. Чонгук более не чувствует себя неловко, уверенно прижимаясь в плечу Юна своей головой. Темные волосы опадают на зеленый свитер, запутываясь в крупной пряже. Несколько часов пьяных разговоров явно сделали их ближе. Младший глазами обводит узоры ламината, слова иссякли, они уступили место мыслям. Молчание немного неловкое, но оба им наслаждаются, как и тихим биением веток об окно с другой стороны. От Юнги все еще пахнет деревом, но теперь вперемешку с виски, что согревает не только желудок, но и душу. Чонгук видит отражение чужого лица в стеклянной двери. Для него Мин выглядит спокойно, однако в голове его словно что-то переворачивается, заставляет сердце тревожиться. Юнги, по мнению Чонгука, выглядит мило. И сейчас, под действием алкоголя, он точно не может винить себя за такие мысли. Глаза блестят под искусственным светом, но сейчас не замораживают взгляд, а топят, словно молочный шоколад. На несколько минут старший прикрывает глаза, густые чернильные ресницы оседают, задевая слёзные мешки. Меж ними затерлась усталость. Юнги не может остановится, приподнимая в это время руку и медленно гладит темные волосы, что путаются в его свитере. Чон почему то задерживает дыхание, он осматривает глазами комнату, словно боится, что их кто-нибудь заметит. Блондин двигает пальцами нежно, почти интимно, путаясь в прядях, застревая в петельках волос. Накручивает медленно прядь челки на палец, а потом отпускает, заставляя ее струится по чужому лбу. Вокруг все стихает. Кажется, будто даже музыка замерла на пару минут. Чон ставит стакан на пол и наконец дает себе возможность полноценно расслабится: разгибает ноги в коленях, дает легким воздух. Под ребрами зашуршало прохладой свежего дня, что-то переменилось снаружи. — Твои волосы всегда такие? — похрипывающий голос свистит из рта бледноволосого. — Нет, мне было лень их мыть. — Щеки заливаются румянцем, он думал что это часть заботы, а Мин просто проверял его голову на сальность. — Я не про это,— На губах теплеет улыбка, отражаясь в стеклянной поверхности двери. Она похоже на усмешку, но грусть сквозит, течет меж зубов, похожих на мрамор. — Они мягкие, мне нравится. Если бы щеки Чонгука сейчас могли покраснеть еще больше, они бы сделали это. На губах расцветает полуулыбка, собирая небольшие морщинки возле щек. Юнги отодвигается первый, мягко убирая руку на темный пол. Чонгук вопросительно сводит брови к переносице и медленно поворачивается, натыкаясь на чужие глаза. Его лицо расслабляется, когда в чужих напротив течет любовное успокоение. Гук его совершенно не понимает, сейчас ему слишком трудно соображать, поэтому внутри все клокочет вопросами. Но Мин лишь возносит другую руку над его головой, а после опускает в темные волосы, мягко ероша. Все вокруг замедляется, когда их глаза неожиданно встречаются вновь. Меж ними вырисовывается немая нить, что тянется, с треском хрустя от давления времени. Тишина давит на уши, когда плейлист неожиданно подходит к концу и не проигрывается заново. Все замирает, рука на темной макушке тяжелеет, соскальзывая на бархатную кожу щеки. Большой палец ласково оглаживает местечко под глазом, почти задевая густые ресницы. Воздух густотой оседает в легких, лишая Юнги умения дышать. Чонгук славный малый, заботливый, но смотрит почему то совсем не так, как должен. И сам Мин не замечает, что из его зрачков сочится явно не дружеское начало. Что-то внутри тяжелеет и темноволосый, словно неваляшка тянется корпусом вперед, совершенно не пытаясь перебороть собственные желания. Его веки мелко подрагивают, что-то заставляет трястись от собственного внутреннего страха и отвращения к самому себе. Каждое движение кажется мукой, минуты текут как застывающий бетон. Юнги не движется, он так же медленно поглаживает чужую щеку, но не отодвигается. Время становится жвачкой: жуется, но никак не иссякнет, растворившись в слюне. Время становится неисчислимым, минуты кажутся часами. Ни единая мышца на лице Юна не дергается даже тогда, когда Чонгук оказывается слишком близко. Но никто из них не целует. Осторожность берет верх, даже то, что никто из двоих не отстраняется не кажется побуждением к действу. Теплое дыхание орошает губы напротив, создавая контраст запахов вокруг и сердце сбивается с привычного ритма, желая избежать тревоги внутри. Кофейные глаза прикрываются как и сами Чонгуковы. Момент длится все дольше, когда никто из них не решается на первый шаг. Все выглядит неприлично глупым. Ладонь Мина соскальзывает на горячую заднюю часть шеи, холодя своими кольцами нежную поверхность. Все тело покрывается мурашками, когда младший ощущает это. В голове теряется ураган мыслей, что застревает в дремучем лесу сомнений и градус-самурай срубает все поперек, заставляя следовать дальше. Чонгук приближается еще, убеждаясь, что старший прикрывает глаза, вроде давая ему волю действий. Он лишь касается чужих губ своими, прижимаясь по-детски. Неоднозначные движения порождают полную тишину и еле слышное дыхание щекочет под ребрами как мотылек, когда Мин сам поддается вперед, касаясь чужого лба своим. Близость кажется невыносимо нужной и почти идеальной, но беспрекословной неправильной. Все во вселенной перестает существовать. Мир сужается до пределов этой комнаты. Еще пару движений вперед и их губы сомкнутся в мокром прикосновении, дарящем чувства. Телефонный звонок действует отрезвителем. Оба будто пробуждаются от безумно долгого сна и одергивают себя. У Чонгука жжет лоб от ненавязчивого прикосновения, губы чешутся, призывая вернуть их на те шершавые. Когда Юнги достает телефон из кармана на экране четко виден владелец нарушенного спокойствия. Его грудь заполняет неприятное чувство, что липнет ко всем внутренностям, заставляя чувствовать себя в вакууме. — Да? — Выдыхает он медленно, встречаясь с потерянным взглядом младшего, который явно увидел, кому принадлежит номер. Из трубки что-то быстро щебечут, почти извиняющимся тоном и Юнги меркнет, бессмысленно выдыхая вновь. На его лице натягивается улыбка, однако непонятно чему она принадлежит. — Все в порядке, милый. Давай поговорим об этом когда ты будешь дома. Нет, я не обижаюсь. Знаю, что ты сказал это сгоряча. Все хорошо. Люблю тебя. Последнее выбивает из Чонгуковых ног почву. Он поднимается, захватывая два бокала. Паутина надежд сдувается диким штормом. О чем он только думал? И теперь, его разъедает не только болью, но и возможной болью Тэхена. Они оба просто пьяны, утреннее похмелье снимет наваждение, когда шторы пропустят солнечный свет. Холодная вода неприятно жжет вспотевшие кончики пальцев, пока он промывает каждый из стаканов поочередно. Он не слышит ничего вокруг, шум боли дарит ему новые наушники, мельтешит внутри ножами-бабочками. Неприязнь к себе съедает каждую маслянистую бабочку-сердцеедку, что поселилась рядом с Чонгуковым желудком. Он не слышит даже то, как медленно шаркают ноги в тапочках, что они приближаются к нему. Чонгук винит себя за все содеянное, его сердце похоже сейчас на сжатую мыльную губку, которой он промывает один из прозрачных стаканов. Юнги видит как осанка Чонгука пропадает после звонка Тэхена. И он точно также чувствует себя глупо и неправильно, понимая, что поддался моменту словно несдержанный подросток. Он замечает, как Чон винит себя. Юнги зрелый. Он знает, что каждый за свои поступки должен отвечать сам. Чонгука он считает маленьким и несмышлёным. Придется придержать за занавесом от Тэхена этот момент, хоть на зубах скрипят остатки песчаной бури лжи и предательства. Никто из них не должен был так поступать, градус вскружил им голову и наделил ненужными желаниями. Юнги казалось, что он никогда не думал о Чонгуке как о чем то большем, чем друге Тэхена. Светловолосый берет полупустую бутылку с виски, делая пару глотков напоследок и медленно движется к кухне, желая подобрать нужные слова, давая себе момент все обдумать. — Ты больше не должен так поступать, Чонгук,— Он ставит бутылку на полку и опирается поясницей о столешницу, скрещивая руки на груди.— Я парень твоего лучшего друга, ты ведь знаешь. У младшего все внутри взрывается вулканами и он поворачивается, брови изгибаются надломленной болью. Вскипает, словно чайник, дымясь маленькой крышечкой сверху. Чон закрывает кран, подходя к старшему и тогда он замечает, что Юнги ниже его на несколько нещадных сантиметров. — Я не должен был?— Желваки заходятся, желая перегрызть старшему шею, а потом зацеловать его останки в сожалении.— Ты первый полез ко мне. И ты же знаешь, я лучший друг твоего парня. Чонгук его передразнивает, ухмыляясь с яростью. Его характер дает о себе знать, но Юнги видит сколько боли в этом мальчике напротив. Почему же сердце Мина так болезненно пережимает лишь сейчас? Чонгук подходит ближе, желая оставить на старшем темный синяк, расходящийся маленькими вкраплениями по всей области скулы. И он почти заносит кулан, но его защитная реакция спадает, стоит старшему прикоснуться к его лицу, с сожалением поглаживая нежную кожу. Кулаки расслабляются, опадая ладонями параллельно тела. Большие оленьи глаза становятся еще больше, еще чувствительнее. Веки младшего начинают подрагивать и Мин открывает рот чтобы возразить, но лишь пустой вдох выскакивает когда он видит, что из глаз напротив бегут маленькие мокрые змейки, скатываясь под подбородок. — Я неправильный, хен,— Младший подходит еще ближе, прижимаясь к чужому плечу подбородком и пачкая свитер серыми слезами. Они оба знают о чем он говорит. Чонгук не знает что заведует его последними словами.— Поцелуй меня в последний раз, прошу тебя. Слова звучат так сколото, что старший сам готов зарыдать. Он чувствует, как Чонгуку больно и чувствует, как собственная боль закручивается вокруг чужой. Он чувствует, как что-то душит его, пока он сомневается. Чонгук первый, перед кем Юнги не может устоять. Он первый, кому Мин поддается собственноручно, без каких либо предлогов. Впервые за все это время он может вдохнуть спокойно, пока поднимает чужую голову и мягко касается его маленьких губ своими. Чонгук цепляется руками за лицо напротив, пока его губы нежно сминают в поцелуе. Язык змеей пробирается в теплый рот, исследуя промежутки неба. В глазах пестрят искры. Слюни мешаются воедино, создавая свой собственный коктейль. Они падают в пропасть вместе, у Юнги распаляется весьма ненужное желание и он сваливает это на нехватку ласки от Тэхена. Длинные белоснежные пальцы лезут под байку Чона и тот все никак не может успокоится, слезы крупным градом бьют по лицу. И Мин все больше оправдывает себя тем, что успокаивает этого паренька, но наконец осознает, что просто не в силах бороться с желанием, что поселилось еще в их первую встречу. Чонгук перестает плакать лишь тогда, когда ощущает с какой нежностью оглаживают его позвоночник и все тепло комнаты оказывает давление на его тело. Когда их губы только соединяются, мир вокруг перестает существовать и в их собственном, новом, они лишь два мужчины, придающихся ласке и нежности. Нет рамок, законов, запретов. Разве чувства могут быть запрещены? Никакого контроля, просто Чонгук и Юнги находят друг друга в маленькой вселенной под названием кухня. Где пение птиц - звуки поцелуев, а буйный ураган - запах крепких напитков. Поцелуй из тягучей мягкости перерастает в сладкую страсть. Вены обжигают нежную кожу запястий.. Юнги хочется стянуть с этого мальчишки всю одежду и сладострастно трахнуть прямо на столешнице. Ему интересно, чье имя будет сыпаться на серую поверхность из его уст. Интересно насколько его тело усыпано этими чертовыми веснушками. А Чонгуку впервые хочется зацеловывать каждый миллиметр чужого тела, прижимаясь губами к вспотевшей коже. Оба боятся отстраниться, ведь открыв глаза мир станет прежним, у Юнги вновь появятся обязательства, а у Чонгука боль в груди и мыслях. Им обоим нужно прекратить и они это знают, однако не могут оторваться, силы выдержки покинули обоих. Сколько они уже целуются, сколько липнут друг к другу как жвачка? На самом деле, на часах почти утро, первые солнечные лучи пронзают темноту сентябрьской ночи. Их последняя ночь окончена, теперь они должны стать прежними. Губы младшего зудят, требуя все больше внимания к себе. Ничто не отрезвляет более. И Юнги отстраняется первым, гладя пальцами ссохшиеся дорожки от слез, что стягиваю кожу на прекрасном кукольном личике его донсена. Младший наконец выпускает из своих пальцев жесткие осветленные волосы хена, более не сминая их руками. Он украдкой оставляет маленький прощальный поцелуй возле губ Юнги. Юнги не может различить чье сердце оглушающе стучит на всю квартиру. Он видит лишь темные кратеры глаз с оседающей нежностью на дне. И понимает, кому она принадлежит. Внутри все звенит маленькими колокольчиками, предупреждающими об опасности. Чонгук отходит первый, сдерживая обещание последнего раза, твердо наступая своим чувствам на горло. Он молчит на все те прикосновения, что на его теле оставил старший. Он молчит, чувствуя, что не только его сердце бьет по грудной клетке. Он молчит, провожая Мина взглядом в спальню, когда тот останавливается в дверях и произносит: — Давай оба станем правильными, Чонгук. Хотя бы ради самих себя. — И младший не будет спорить, растворяясь в новой порции слез. Темнота сегодняшней ночи заберет эту историю, разорвет ее в клочья и она никогда не посмеет повторится. ... В шесть часов утра приходит Тэхен и Чонгук не спит, его терзает совесть. Под одеялом жарко, но его мысли отсюда никто не услышит. Юнги целует Тэ теми же губами, которыми целовал Чонгука пару часов назад и все это становится еще больше неправильным, Юнги корит себя, когда ему хочется стереть последние пару минут, но не пару часов. Тэхен уставший, поэтому даже не замечает чужого вкуса на его губах. Не замечает измученного вида Мина, не замечает запаха виски и остатки слез на его щеках. ... Чонгук забывается в учебе, но выходит плохо. Он избегает Юнги, будто не доверяет самому себе. Дни тянутся медленно и каждый день он прокручивает события того вечера, пытается отмыться от них в ванной. А после, все равно трогает свои губы пальцами, вспоминая чужие розовые. Он думает, что если бы успел на пару лет раньше, если бы был старше или первым переехал в Сеул, то встретил бы Юнги. Им был бы дан шанс стать правильными. ... В одну из ночей Чонгука бьет истерика, собственная совесть забирает у него нормальный сон. Кошмары сжимают его , и так разбитое, сердце. Он просыпается с немым криком на губах, слезы холодят его лицо. В комнате прохладно и пусто, темнота сжирает успокоение. Чон гулко дышит, пытаясь успокоится. Такое происходит всегда, когда его что-то тревожит, все его близкие знают об этом и Тэхен тоже. Однако, к Киму он пойти не сможет, совесть все никак не утихла и поделится секретом он не сможет. Поэтому лишь стирает горькие слезы с щек и всхлипывает. Юнги натыкается на него случайно, пока идет сонный налить себе воды, ибо не в силах заснуть. И его сердце с болью сжимается, видя Чонгука в таком состоянии. Понимая, кто виновник его слез вновь. Он подходит ближе, садится рядом, а кружку оставляет на полу. — Кошмар? Младший мотает головой, поджимая губы. От чужого теплого взгляда слезы ливнем рванули и больше не хочется противостоять себе, а лишь закапризничать, как маленький ребенок и оставить Юнги себе. Мин молча забирается на кровать рядом. Сдерживает слова, боясь сболтнуть лишнего. Он поворачивается к Чонгуку спиной и тот лбом утыкается в крепкие плечи. Все отступает назад. Когда аромат чужого тела заполняет ноздри Чона голова мутнеет. Сон затягивает обоих с новой силой. ... С утра Чонгук находит лишь мятый след забытого им аромата, все произошедшее кажется терпким сном.