Сквозь Плоть и Магию: Наследие Короны

I

Этим утром Элари не обнаружила в своей постели назойливого Хранителя, что было настоящим облегчением. Зато с первыми лучами солнца явилась Алексарра — решительная, но с едва заметной теплотой в янтарных глазах. В стенах замка она по-прежнему держалась сдержанно, но Элари заметила перемену: улыбка принцессы утратила холодную вежливость и стала настоящей, озаряя лицо теплым светом. Ночью Элари долго не могла заснуть. В голове вихрем кружились мысли о том, почему Алексарра вдруг доверилась ей. Почему показала место, где пряталась с самого детства? Где чувствовала себя свободной? Может, все это — искусная игра? Может, Лофли Торгон поручил дочери втереться к ней в доверие, выведать слабости, понять истинные причины их прибытия? — Нужно выбрать платье, которое подчеркнет вашу красоту, — произнесла Алексарра, вырывая Элари из раздумий. В голосе принцессы сквозило редкое для нее волнение. — Снова на «вы»? — спокойно отозвалась Элари. В голосе проскользнула легкая насмешка, лишенная упрека. Принцесса мгновенно выпрямилась, застыв в одно мгновение. Черты её лица замерли в знакомой строгой маске — перед Элари вновь стояла наследница древнего рода, а не та озорная девчонка, что носилась по кухне с подносом булочек, временно сбросив оковы титулов и обязанностей. — Простите, если я забылась и перешла границы, — произнесла она, педантично поправляя рукав платья, и продолжила движение по коридору с королевской грацией, чеканя каждый шаг. — Постой, — Элари преодолела расстояние между ними, коснувшись её плеча. Прикосновение — мимолетное, но достаточное, чтобы остановить принцессу. — Я не это подразумевала... — Все в порядке, — Алексарра одарила её знакомой кроткой улыбкой. Маска, сброшенная вчера у кухонного очага, вернулась на своё место. — Леди Элари, я понимаю наше положение. За этой вежливостью проступала тонкая грань боли — нечто в душе принцессы захлопнулось, напоминая дверь, захлопнутую порывом ветра. Распустившийся в ночной тишине бутон с первыми лучами солнца вновь сомкнул лепестки, скрыв внутреннюю красоту от посторонних глаз. Они остановились у простой деревянной двери. Алексарра повернула ручку и жестом пригласила Элари войти. Та замешкалась лишь на миг, прежде чем шагнуть внутрь, преодолевая невидимую черту между коридором и комнатой — между своими сомнениями и неизбежностью грядущего бала. Комната оказалась просторной и светлой: солнечные лучи, проникая через окна без стекол, заливали её жидким золотом, окутывая всё вокруг мягким сиянием. Свет играл на развешанных тканях — от роскошного шелка с переливами горных вод до крепких материй цвета земли и камня. Здесь соседствовали красота и практичность — две грани одной сущности, отражение самой природы зверолюдов. Но Элари не замечала нарядов — мысли ее тянулись к Алексарре, девушке, живущей в тени отцовского величия, точно молодое деревце под кроной могучего дуба. Алексарра подошла к стойке и провела рукой по ткани. Её пальцы с привычной уверенностью скользили по грубоватым, но прочным материям. Наряды зверолюдов разительно отличались от изящных эльфийских платьев или монов, предназначенных скорее для впечатления, нежели для настоящей жизни. Здесь одежда была иной — удобной, крепкой, но обладающей особой, первозданной красотой горных хребтов и лесных троп. — Думаю, это платье создано для вас, — сказала она, снимая со стойки наряд насыщенного зеленого цвета. Плотную ткань украшала изысканная вышивка: лесные звери, сотканные золотыми и теплыми коричневыми нитями, казалось, дышали под её пальцами. Наряд сочетал практичность боевого облачения и изящество праздничного платья, отражая двойственную природу ее народа. Элари осторожно приняла его. Платье, выглядевшее массивным, в руках оказалось невесомым, подобно утреннему туману. Пальцы скользнули по вышивке в попытке уловить тайну, делавшую этот наряд особенным. — Оно... живое, — тихо выдохнула она, бережно касаясь ткани. — В нём пульсирует душа, дыхание природы, магия, пропитавшая каждую нить. Алексарра кивнула с теплой улыбкой, лишенной маски и притворства. — Наши наряды — отражение нашего мира, — пояснила она голосом, наполненным глубиной хранительницы древних знаний. — Они созданы для тех, кто живет между цивилизацией и дикостью, ценя обе грани. Это платье провозгласит всем, что вы — часть нашего мира, пусть даже на один вечер. Надев платье, Элари ощутила, как ткань обняла тело с теплотой старого друга. Свободные рукава-флаттеры и изящные складки юбки даровали необычайную свободу движений, а при каждом шаге вышитые звери оживали, создавая иллюзию танцующего леса вокруг неё. — И в правду, будто сшито на меня, — выдохнула она, изучая отражение в мутном зеркале, прослеживая каждый завиток узоров, сплетавшихся в гармоничный танец природы. — Именно, — улыбнулась Алексарра наслаждаясь её реакцией с удовлетворением художника, чье творение нашло истинного ценителя. — Оно будто ждало вас все эти годы. Элари повернулась к принцессе, взгляд невольно задержался на ней. За маской покорности и сдержанности в Алексарре таилось что-то загадочное, недосказанное. — Алексарра, а какое платье выберете вы? — осторожно поинтересовалась она. — Вы же дочь правителя. На столь важном событии вас должны выделить среди других. Лицо Алексарры омрачилось тенью. Она отвела глаза, выдержав паузу, прежде чем ответить; слова давались ей с усилием: — Отец не считает мое присутствие важным. У меня другие обязанности в этот вечер, — в голосе сквозила затаенная горечь ребенка, которому запретили играть со сверстниками. — Обязанности? — удивилась Элари, нахмурившись. Три ее хвоста беспокойно качнулись, выдавая внутреннее напряжение. — Да, — кивнула Алексарра. — Он поручил мне следить за порядком и безопасностью бала. Это важнее танцев и нарядов, — она говорила с показной уверенностью, но глаза выдавали обиду девушки, никогда не танцевавшей на балах в собственном доме. Элари уловила скрытую боль в этих словах, и в груди вспыхнуло непрошеное сочувствие. Она увидела в принцессе отражение себя. — Тяжкая ноша для юной девушки, — произнесла она с неожиданной для себя мягкостью. — Тяжелая, но посильная, — Алексарра пожала плечами, жест вышел почти небрежным, но в нем сквозила годами выработанная покорность. — Я привыкла. Отец всегда ждет от меня большего, и я не вправе его подвести, — эти слова звучали клятвой, повторяемой ежедневно. — Если вам понадобится помощь... или просто разговор, — неожиданно для себя предложила Элари, голос дрогнул от искренности, — знайте, я готова выслушать. Алексарра замерла, янтарные глаза удивленно расширились, не ожидая такого откровения. Черты ее лица смягчились, и она улыбнулась — тепло, искренне, подобно солнечному лучу, прорвавшемуся сквозь тучи после затяжной грозы. — Спасибо, Элари, — откликнулась она голосом, ставшим тише, почти уязвимым, напоминающим голос того, кто впервые за долгое время решился на доверие. — Возможно, мне действительно нужен друг. Между ними возникло безмолвное понимание — рухнула невидимая стена, воздвигнутая принцессой с приходом нового дня, подобно сбрасываемым после битвы доспехам. Алексарра наклонилась ближе, опасаясь подслушивания даже со стороны стен, взгляд её стал серьезным, будто она готовилась доверить величайшую тайну: — Здесь многое обманчиво, Элари. Будьте осторожны, не теряйте бдительности даже среди улыбок и музыки. Элари ответила безмолвным кивком, осознавая: вечер принесёт не только танцы, но и скрытые угрозы, к которым следует готовиться, точно к битве под маской праздника.

II

Ксаре́с стиснул зубы — напряжение и злость душили его, на скулах заходили желваки, превращая красивое лицо в хищную маску. Кабинет Торгона, казалось, сжимался вокруг него, стены грозили сомкнуться, подобно капкану, готовый поглотить без следа. Бал сулил поступки, которых он не простит себе, и от этой мысли по спине бежал холод — липкий, как предчувствие неотвратимой беды. Брат взвалил на него ярмо приказа, не оставив ни щели для выбора, и в тени великого Хранителя Ксаре́с ощущал себя бледной копией — почти незаметной, но вечной мишенью для насмешек и сравнений. Взгляд упал на огонь в камине, где пламя жадно пожирало поленья, как живое существо, голодное до боли. Оно трещало, бросая отблески на резкие черты его лица, высеченные будто изо льда. Горечь совести, едкая и тяжелая, стояла во рту подобно полыни, но он загонял ее глубже, пряча под маской резкости и равнодушия, как глубокую рану под слоем одежды. — Не хочешь эля? — прогудел низкий голос Торгона, разрушая тяжкую тишину. Он опустился в кресло напротив, откинувшись назад с небрежной уверенностью победителя, длинный хвост лениво качнулся. В руках он сжимал кубок с искрящейся жидкостью, черные звериные уши чуть дрогнули, уловив треск огня. — Урожай нынче знатный. — Воздержусь, — сухо отрезал Ксаре́с, пытаясь вырваться из темного омута мыслей, что затягивали его, подобно трясине. Торгон хмыкнул, шумно отхлебнув из кубка. Капля эля скользнула по его подбородку и упала на грубую ткань туники, оставив темное пятно. — Что эльфы, что вы, — он вяло махнул рукой в сторону Ксаре́са, жест вышел почти презрительным, — в настоящих напитках не смыслите. Твоя сестра — другое дело. Всегда выпьет со мной кружку-две. Кстати, почему ее нет? Я думал, она займется поставками и нашей игрой. Ксар́ес сжал челюсти так, что заныли зубы. Боль от слов о сестре резанула остро, как клинок по старой ране, которая никогда не заживала полностью. Без нее или брата он казался всем пустышкой — тенью без собственного света, отражением без зеркала. — Она не смогла приехать из-за... — начал он, голос дрогнул, выдавая слабость, которую он тут же стиснул в кулак, как непокорного зверя. — Из-за того, что ты опять не справился со своим народом? Знаю, — перебил Торгон, янтарные глаза сузились в щелки, как у хищника перед прыжком. — Но почему она вечно за тебя все расхлебывает? От этих слов у Ксаре́са начал затягиваться нервный узел, тугой, как петля на шее приговоренного. Хвосты дернулись, кисточки на концах затрепетали, выдавая бурю эмоций, что он пытался скрыть. Голос, острый как лезвие, полоснул воздух: — Ты забываешься, Лофли, — Ксаре́с выпрямился, сцепив руки так, что побелели костяшки. — Я тоже Хранитель. Отсутствие сестры не сломает план, я разберусь сам. Торгон подался вперед, пальцы сжали подлокотник с такой силой, что ногти оставили тонкие царапины на темном дереве, как звериные метки на коре дерева. Его хвост резко хлестнул по полу, черные уши прижались к голове, выдавая ярость, что закипала внутри, как вода в котле над огнем. — Ты? — он рассмеялся, покачав головой, смех был резким, как треск ломающихся веток в зимнем лесу. — С твоими фокусами разве что деревенскую знать обманешь, но не эльфскую королеву. Для этого нужна была твоя сестра, а ты... недостаточно хорош. Никогда не был. — Закрой рот! — прошипел Ксаре́с, голос эхом отразился от стен, острый и яростный, как клинок, рассекающий воздух. Торгон вскочил, янтарные глаза вспыхнули хищным огнем, точно угли, в которые подули. Его массивная фигура нависла над Ксаре́сом, плечи напряглись, словно он сдерживал желание ударить, подобно зверю, готовому к прыжку. — Да как ты смеешь?! — рявкнул он, оскалив клыки, острые как кинжалы. — Ты в моем доме! Слова Торгона били, как удары, каждый звук отдавался в груди Ксаре́са резким уколом. Все внутри кипело, нервы натянулись, как струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Унижение разъедало его, как яд, медленно, но верно, но он не мог показать слабость — не здесь, не сейчас. Ксаре́с медленно поднялся, голубые глаза встретили горящий янтарь взгляда Торгона без страха. Каждое движение было сдержанным, но в нем чувствовалась буря, готовая вырваться наружу. — Ты забываешься, — повторил он, голос твердый, как камень. — Я не сестра, и мне, возможно, не хватает ее таланта к переговорам или магии. Но я Хранитель, Лофли. У меня есть сила, и я докажу это. Торгон усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только оскал хищника, почуявшего слабость жертвы. — Докажешь? Ты? Тень своей семьи? — каждое слово было пропитано ядом, как отравленный клинок. — Ты не знаешь, что такое настоящая сила! Ксаре́с не дрогнул, руки сжались в кулаки, магическая аура закружилась вокруг него искрами, тонкими, но яркими в полумраке комнаты, как звезды в безлунную ночь. Он знал, что не может позволить эмоциям овладеть собой — это было бы равносильно проигрышу. — Может, ты и прав, — сказал он, голос холодный, как сталь в зимнюю стужу. — Но даже тень может поглотить свет, если ее задеть. Помни это, когда будешь сомневаться во мне. Торгон замер, изучая его. Янтарный блеск в глазах померк, сменившись тяжелым взглядом, как у зверя, оценивающего достойного противника. Он фыркнул и отступил, напряжение в комнате чуть ослабло, подобно струне, на которой ослабили натяжение. — Что ж, может, ты не совсем бесполезен, — буркнул он, отходя к массивному столу. — Но уважение заслуживают делами, а не словами, мальчик. Он взял запечатанный конверт с печатью дома Торгон и бросил его Ксаре́су, словно кость собаке. — Лорд и леди Тайдсторм не прибудут. Тут все о них: герб, земли, связи. Ты и твоя девчонка сыграете их завтра. Королева их не знает, но придворные могут раскусить подделку. Не облажайтесь, — в голосе звучало предупреждение, холодное и смертоносное. Ксаре́с поймал конверт, пальцы сжали бумагу. Он кивнул, не проронив ни слова, и вышел из комнаты, спиной чувствуя взгляд Торгона, тяжелый и пронизывающий. В коридоре он остановился, выдохнув — резко, будто бы сбрасывая цепи, что сковывали его в присутствии правителя Глаодора. Пальцы скользнули по волосам, убирая прядь со лба, стирая тени сомнений, как художник стирает неверную линию с холста. Пора действовать. Пора доказать, что тень может стать тьмой, поглощающей все на своем пути. Направляясь к покоям Элари, Ксаре́с шагал по гулким коридорам замка, сжимая в руке конверт так, что бумага скрипела под пальцами. Он пытался убедить себя, что поступает верно — что это единственный путь к безопасности народа монов, даже если он шел наперекор собственным убеждениям. Но в груди ворочалась тяжесть, неясная, как тень, которую он отгонял привычной резкостью. Торгон, брат, долг — их взгляды давили, требуя решений, а он ненавидел быть их исполнителем, марионеткой в чужих руках. У массивной двери покоев Элари он замер, услышав приглушенный смех и обрывки разговора — два голоса, легкие, слетавшиеся в тепло, которое странно резало слух. Оно будило что-то забытое, почти потерянное, но Ксаре́с тут же задавил это чувство, не давая ему формы, как давят искру, способную разжечь пожар. Он постучал дважды и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, вторгаясь в чужой мир. Та отворилась с тихим скрипом, впуская сквозняк, холодивший кожу подобно дыханию зимы. Элари и Алексарра стояли у высокого окна, за которым море струилось к горизонту, подернутое серебром заката. Зеленое платье Элари лилось вокруг нее, как лесной ручей, его вышитые звери гармонировали с ее волосами и светлым оттенком кожи, создавая образ лесной нимфы, случайно забредшей в каменный замок. Увидев Ксаре́са, она повернулась, губы тронула улыбка — яркая, как солнечный луч, но с тенью обиды, затаенной с утра, когда он бросил ее в замке без единого слова объяснения. — Ксаре́с, посмотри, какое платье Алексарра помогла мне выбрать! — воскликнула Элари, крутанувшись, чтобы ткань закружилась вокруг нее зеленым вихрем. Вышитые олени и волки ожили в движении. — Она рассказала столько интересного о празднике. Представляешь, это будет мое первое подобное событие! Ее глаза сияли, как драгоценные камни, и на миг Ксаре́с забыл о своей миссии, залюбовавшись этим светом, подобно путнику, увидевшему маяк в бурную ночь. Но тень долга быстро затушила эту искру. Ксаре́с едва заметно поморщился, завидев Алексарру, дочь Торгона, стоявшую рядом с Элари. Тень недавнего разговора с ее отцом все еще давила на него, как глыба льда на тонкий лед озера. Его голубые глаза были холодны, как зимнее небо, но пальцы, сжавшие конверт, выдали легкое напряжение, пробежавшее по телу. — Элари, — его голос прозвучал холодно, как ледяной ветер с гор. — Этот наряд не подойдет для бала. Ее радость мгновенно угасла, как пламя свечи, задутое порывом ветра. Она замерла, глядя на него с удивлением и растерянностью, пальцы сжали ткань, где вышитые звери словно разделили ее смятение, застыв в немой тоске. — Но почему? — голос Элари дрожал от разочарования, как струна под грубым касанием. — Разве это платье не подходит для праздника? Оно такое красивое, и Алексарра сказала... Ксаре́с смотрел на нее сквозь маску отчужденности, что носил как вторую кожу. В глубине души шевельнулось давно забытое чувство — странно теплое, но болезненное, как рана от раскаленного клинка. Он подавил его, стиснув зубы, как воин, готовящийся к последнему бою. —Ты должна выглядеть как леди Тайдсторм, — тихо, но непреклонно произнес он, слова падали тяжело, как камни в тихую воду. — Ты должна одеться по их традициям. Надень темно-синее платье. Оно будет уместнее для образа, который тебе предстоит сыграть. Элари растерянно посмотрела на Алексарру, ища поддержки, но та лишь пожала плечами, уловив напряжение, что повисло в воздухе, густое, как туман перед грозой. — Хорошо, — неохотно согласилась Элари, ее голос дрожал от разочарования, как листок на ветру. — Если это необходимо для миссии. — Я принесу подходящее платье, — отозвалась Алексарра и вышла, оставив их наедине в комнате, где тишина стала плотной, как воздух перед бурей. Ксаре́с нахмурился, взгляд упал на зеленую ткань в руках Элари. — Откуда это платье? — спросил он, голос стал тихим, но режущим, как ледяной ветер. — Ты разгуливала по замку? Элари замялась, пальцы сжали ткань сильнее, хвосты предательски дрогнули от смущения. — Алексарра повела меня в гардеробную… Она сказала, что там безопасно. Ксаре́с сжал челюсти, голубые глаза потемнели до цвета грозового неба. — Королева эльфов прибыла утром. Ее слуги могли тебя заметить. Это опасно, Элари. Его тон смягчился, но беспокойство осталось. Элари опустила взгляд, щеки вспыхнули от осознания собственной беспечности. Нервно разглаживая складки ткани, она собралась с духом: — Я надену платье, но что дальше? Даже если я спрячу хвосты, рога никуда не денутся, — она посмотрела на него открыто, в глазах блеснул вызов, такой несвойственный обычно покладистой девушке. Ксаре́с выдержал ее взгляд, лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы невольно коснулись аквамарина на шее. — Моя сестра создала заклинание, которое изменит твой облик, — произнес он ровно. — В глазах других ты будешь выглядеть как зверолюдка, леди Тайдсторм. Это требует значительных сил, поэтому наши камни, — он указал на аквамарин, точно мерцавший тайным светом, — направят и усилят магию. Элари замерла, пораженная существованием магии, о которой даже не подозревала. В груди растекалась горечь, смешанная с обидой. Почему Ксаро́ра не рассказывала о таких заклинаниях? Почему не обучала ее? Она чувствовала себя пешкой в чужой игре — без знаний, без подготовки, слепо доверяющей чужим планам. Испытание это или предательство — непонятно, но раздражение росло, сдавливая горло. Ксаре́с заметил, как ее взгляд застыл, как лед на зимнем озере. Ее обида была почти осязаемой, как осенний туман, и он почувствовал укол вины за то, что она разочарована не только платьем, но и всем, что происходило с ней. Его сердце дрогнуло от этой невысказанной боли, но он не мог позволить себе уступить ей. — Я понимаю, что это нелегко, — тихо произнес он, голос смягчился. — Наша цель — укрепить Тетхоасо, создать связи, наладить поставки продовольствия. — Он с внезапной болью закусил губу, взгляд на миг затуманился, обнажив истинные чувства. — Шаг за шагом, мы перестанем быть изгоями. Это действительно было так — их народ выходил из тени забвения. Но сегодня им предстояло не просто построить мост между странами — сегодня они должны были перевернуть мир, в котором жили. — А Дейрон? — вдруг спросила Элари, ее голос дрогнул от искреннего беспокойства. — Что он будет делать? Я не видела его с тех пор, как он взял заботу о Тимусе на себя. Ксаре́с усмехнулся, отпуская золотистые локоны, которые привычно зачесывал назад. — Дей не будет присутствовать, в этом нет необходимости. К тому же, он не питает особой симпатии к зверолюдам, — его глаза блеснули иронией, превратившись в осколки льда под солнцем. Их разговор прервала Алексарра, вошедшая с темно-синим нарядом, ткань которого струилось в ее руках, как морские волны в ночи. Элари с сожалением посмотрела на зеленое платье, все еще не желая расставаться с ним. — Это должно идеально подойти, — сказала Алексарра, стараясь говорить непринужденно, хотя напряжение в комнате можно было резать ножом. — Позвольте, я помогу с ним. Элари кивнула и скрылась за ширмой. Алексарра помогла ей переодеться. Когда девушка вышла, темно-синяя ткань облегала ее фигуру, разрезы по боками прямой юбки придавали величественность и пикантность наряду. Но рога и хвосты монов все еще выдавали ее истинную сущность. Она взглянула на себя с неприязнью, нервно теребя ткань, не привыкшая к такой строгости. — Это платье подойдет, — произнес Ксаре́с с одобрением. — Но помни, нам необходимо завершить последний этап подготовки. — Расскажи, что я должна делать, — сказала Элари, ее голос все еще был пронизан неуверенностью. Ксаре́с достал из внутреннего кармана небольшой флакон с изумрудной жидкостью и передал его Элари, затем извлек сложенный лист с портретом леди Тайдсторм. — Выпей это и произнеси заклинание, представляя образ с портрета, — объяснил он, указав на изображение. — Зелье поможет тебе сосредоточить разум и удержать магию в течение необходимого времени. Элари взяла флакон, внимательно изучая изображение: женщина с кожей цвета янтарного меда, изящными кошачьими ушами, пушистым хвостом, светлыми, почти прозрачными глазами и темными волосами, спадающими волнами. — Повторяй за мной, — сказал Ксаре́с, его голос обрел глубину древних заклинаний. — Illusoré Veritas Metamorphosis. Его аквамарин поднялся в воздух, излучая мягкое голубоватое сияние, наполняя комнату призрачным светом. Элари сделала глоток зелья, ощутив горечь с примесью странного тепла, разливающегося по венам. Сосредоточившись на портрете, она произнесла: — Illusoré Veritas Metamorphosis... Турмалиновый кулон на ее шее также воспарил, окутывая девушку мягким сиянием. Когда свет рассеялся, Элари взглянула в зеркало и замерла от изумления. Перед ней стояла совершенно другая женщина: уставшие светлые глаза смотрели на нее в отражении, а худое лицо обрамляли шоколадные кудри. На голове красовались пушистые кошачьи уши, сзади непривычно помахивал бурый хвост — она превратилась в леди Тайдсторм, зверолюдку с портрета, до мельчайших деталей. Ксаре́с кивнул с едва заметным удивлением, уголок рта дрогнул в мягкой полуулыбке, что для него было редкостью. Но тут же сердце кольнуло иглой волнения. Заклинание перевоплощения считалось сложнейшим даже для опытнейших Хранителей, и лишь Ксаро́ра, его сестра, владела им в совершенстве. — Признаюсь, я впечатлен, — сдержанно отметил он. — Не ожидал успеха с первой попытки. Но не время для восторгов. Тебе предстоит поддерживать эту иллюзию в течение длительного времени. До вечера ты должна освоиться в этом облике. — Он протянул ей несколько пергаментов от Торгона. — Изучи эти документы. Твоя задача — безупречно сыграть роль леди Тайдсторм, не более и не менее. Элари приняла пергаменты, ее новый хвост нервно дернулся, выдавая волнение. Она все еще ощущала себя чужой в этом теле, но кивнула, принимая неизбежность своей роли. Алексарра, стоявшая рядом, ободряюще улыбнулась, хотя в ее взгляде мелькнула тень беспокойства. — Леди Элари, — начала она, заметив смятение девушки, — все непременно сложится благополучно. Мы могли бы отправиться в мои покои, там есть небольшая библиотека. Можно изучить документы и... немного отвлечься от всего этого напряжения. Элари посмотрела на нее, вспомнив предостережение Ксаре́са о королеве эльфов. — А это не будет опасно? — спросила она, голос выдавал тревогу. — Ксаре́с упомянул, что королева здесь, и ее слуги... Алексарра мягко покачала головой, рыжие локоны качнулись, как языки пламени. — Мы находимся в западном крыле, здесь только наши слуги. Королева и ее свита размещены в восточном крыле — они никогда не заходят сюда. Не беспокойтесь понапрасну. Ксаре́с, уже направившийся к двери, остановился. Тень от факела исказила его черты, придав им мрачное, почти демоническое выражение. — И, кстати, госпожа Алексарра, я не припоминаю, чтобы ваш отец назначал вас в помощницы. Он взглянул на нее из-под густых волос. Голубые глаза сузились, но уголок рта дрогнул в легкой насмешке. Не дожидаясь ответа, он скрылся в коридорах замка, оставив за собой гул тишины. Элари смотрела ему вслед. Ее новый кошачий хвост нервно качнулся. Облик зверолюдки все еще казался чужим — шоколадные кудри тяжелыми волнами падали на плечи, светлые глаза отражали смятение, а пушистые уши чутко ловили каждый шорох. Она сжала пергаменты, чувствуя, как миссия Хранителей давит все сильнее. Сегодня им предстояло перевернуть мир — слова Ксаре́са звенели в голове как набат, разносящийся над полем будущей битвы. Алексарра коснулась ее руки, вырывая из тяжелых мыслей. — Пойдемте, Элари, — мягко сказала она. — Библиотека поможет. Там тихо, и вы привыкнете к... — она кивнула на ее уши, — этому. Элари кивнула, хотя сердце колотилось от неуверенности. Она поправила синее платье, мерцавшее, как ночное море под светом луны, и шагнула за Алексаррой. Она вновь повела ее через коридоры для слуг. Покои принцессы находились в северной башне, и ступая по очередным ступенькам, Элари уже проклинала этот замок и судьбу, забросившую ее сюда, как щепку в бурный поток. Наконец они остановились у скромной деревянной двери, что весьма удивило девушку. Алексарра потянула за ручку и пригласила войти. Внутри открылось пространство, поражавшее воображение — не комната, а целая башня. За неприметной дверью скрывался проход точно в иное измерение. С одной стороны помещения стояло множество шкафов, кресел и столиков, с другой царила палитра красок, холстов и бумаг, а винтовая лестница поодаль вела на второй этаж — видимо, в спальню принцессы. Это было тайное убежище, подобное древним хранилищам мудрости из легенд о волшебниках. Полки вдоль стен гнулись под тяжестью древних свитков и книг, их корешки потрескались от времени. В воздухе витал аромат старой бумаги, красок и сухих трав — дыхание знаний и тайн. — Невероятно! — воскликнула Элари, на миг забыв о своем превращении. — Настоящая тайная башня чародея, — ее взгляд метнулся по многочисленным картинам, украшающим стены. — Принцесса, Вы рисуете? Алексарра сдержала смешок и прошла вглубь. Ее движения напоминали грациозную поступь хищника. — Как наследница рода, я должна знать историю, обычаи и дома нашего народа. А рисование… волшебное ремесло, позволяющее запечатлеть момент и воспоминания, — она слегка приподняла уголки губ, но улыбка была скорбной, как осеннее солнце накануне зимы. Она встала напротив небольшого диванчика, за которым висела внушительная картина, заключенная в раму из темного дерева. На ней была зверолюдка, рыжие кудри красиво ниспадали с плеч. Она сидела на траве, возле раскидистого дерева, обнимая перед собой девочку с такой же яркой копной волос. Элари молча подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть картину. Женщина с холста улыбалась, а ее зеленые глаза, казалось, светились, подобно изумрудам, поймавшим солнечный луч. Девочка в ее объятиях также расплывалась в улыбке, тянувшись руками вверх, будто хотела ухватить само счастье. — Это твоя мама? — тихо поинтересовалась Элари, голос ее был мягким, как шепот. Алексарра кивнула. Она помолчала минуту с другую, а потом тяжелым, хриплым голосом прорвала тишину: — Она погибла... — слова прозвучали как удар колокола в пустом храме. — Мама была невероятной воительницей, прошла войну. Но на мое десятилетие я уговорила ее отвести меня к бурым скалам. Я была шустрым ребенком, любопытным, мама всегда говорила мне быть аккуратной и не подходить к краю. Когда в очередной раз, увидев шанс, я полезла на камень, чтобы получше разглядеть волны, разбивающиеся снизу, нога соскользнула. Она сделала паузу, точно само воспоминание причиняло физическую боль. — Мама отреагировала молниеносно, она чудом успела схватить меня за руку, но от этого маневра земля под нами начала обрушаться. Я... Я не помню, не помню что было потом… — голос ее задрожал, как натянутая струна. — Помню лишь как она улыбнулась, сказала что все будет хорошо, помню ее глаза, теплые, любящие. Все говорят, что я ее копия, но смотря в отражение – я вижу чужие глаза, холодные, мрачные и тяжелые. Она тяжело вздохнула и перевела взгляд на другой портрет, который был на противоположной стене. На нем был изображен Лофли Торгон, правитель Глаодора. Мужчина стоял, пристально смотря вперед, прямо в душу смотрящего, а окружали его красные гвоздики, увенчанные в круг — символ власти и скорби одновременно. — Мне очень жаль, — сердце Элари екнуло, будто она погрузилась в ледяную воду. — Она наверняка была отличной матерью. Она запнулась, вспомнив свою собственную боль. — Я не знала своих родителей… Но у меня тоже есть та, кого я потеряла, — голос ее стал тихим, боясь спугнуть воспоминания. — У тебя есть память о ней, память о ее любви и заботе, храни их в сердце. Элари взяла ладонь Алексарры в свои руки, чувствуя, как от этого прикосновения тепло разливается по телу. Она взглянула той в глаза, пытаясь заглянуть в самую душу. — Твои глаза не холодные и мрачные, они… печальные и уставшие. Я думаю, твои глаза – это глаза того, кого твоя мама когда-то любила больше всего на свете. Алексарра распахнула веки от удивления, точно ее ударили невидимой силой. В уголках глаз начали скапливаться предательские соленые капли. Она сморгнула их, выдернула руку и отвернулась, пытаясь скрыть уязвимость. — Прости... Вернее, прошу прощения, леди Элари, — голос ее был полон стыда, будто она не позволяла себе слабости. Элари отшагнула, боясь, что зацепила что-то личное, тонкую струну души, которая при неосторожном прикосновении могла порваться. Алексарра тихо всхлипнула, как плотина, сдерживающая эмоции, давшая трещину. — Мне очень жаль, — она повернулась, на лице виднелась хоть и слегка печальная, но искренняя улыбка, как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Я расклеилась. Мы пришли не для этого. Но я... Я очень рада этому диалогу, спасибо. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Со дня ее смерти я могла быть собой лишь с немногими слугами, что знали меня и мою маму чуть ли не с детства. Но когда я увидела тебя в замке, — она замялась, подбирая слова, — не знаю, что-то привлекло мое внимание. Ты казалась столь же одинокой. Она оборвала себя, будто сказала лишнее. — Прости, — Алексарра смахнула последние слезы с ресниц и направилась к письменному столу, где были разложены разные книги и свитки. — Мы пришли сюда не для этого, времени не так много. Элари посмотрела в спину принцессе, внутри бурлили эмоции: сочувствие, грусть, понимание, родство. Она подошла ближе и поморщилась, когда ее новый хвост задел край стола — движения все еще были неловкими, как у новорожденного олененка. — Боги, как вы справляетесь с этим? — воскликнула она, указав на рыжие, практически медного отлива уши и хвост принцессы. Ее собственные уши невольно прижались к голове от раздражения, обретая собственную волю. — Я же родилась такой, — Алексарра мягко улыбнулась, ее рыжий хвост лениво качнулся, демонстрируя полный контроль. — Просто сосредоточься на одном хвосте, а не трех. Думаю, здесь мы найдем все, что тебе нужно про дом Тайдсторм и не только. Взгляд Элари пал на свиток с грубыми рисунками: силуэты существ с хвостами и звериными ушами, напоминающие древние наскальные изображения охотников и добычи. Осторожно развернув его, она ощутила хрупкость бумаги, пыль осела на пальцах, оставив налет времени – осязаемый отпечаток веков. — Что это? — спросила она, серые глаза не отрывались от текста на незнакомом языке, похожем на узоры, оставленные ветром на песке. Алексарра встала рядом, ее голос стал мягким, почти благоговейным, как у жрицы, читающей священные писания. — Это о нашем начале. Зверолюды произошли от благословения Эдраса, бога плоти и зверя. Он пробудил звериную суть в первых полубогах — клыки, хвосты, силу чувствовать мир, как звери. Мы — их потомки, дети тех, кто смешал божественную кровь с человеческой. Элари затаила дыхание, думая о своих рогах и хвостах, скрытых магией Ксаро́ры. Были ли моны тоже детьми богов, или их происхождение имело более темное начало, как гласят слухи? — Полубоги? Откуда они взялись? — спросила она, ее кошачьи уши дрогнули, улавливая малейшие изменения в голосе собеседницы. Алексарра развернула другой свиток — женщина с огненными волосами, окруженная тенями зверей. — От Селании, богини страсти, — ответила она, ее голос был пронизан почтением. — Она полюбила смертных, и ее дети стали первыми. Неужели ты не знаешь? — в глазах мелькнуло удивление. — Другие боги последовали за ней, спустившись из Фэйргарда. Но сейчас наша кровь слабеет. Войны, смешения, время... мы теряем свою суть. Элари коснулась фигурки волка, стоящей на полке, холод камня отозвался в пальцах. — На моей родине богов не особо почитают, — призналась она, ощущая странное чувство потери. — Хранителей больше интересует сила и магия... Что значит теряете? — спросила Элари, ее хвост нервно качнулся, точно маятник старинных часов, отмеряющий время до неизбежного. Девушке до боли было интересно узнать о зверолюдах и богах побольше. В родных краях все, что горожане, да и не только, говорили о богах, так это то, что они создали все сущее и скрылись в Фэйргарде, уйдя на покой. Мало кто почитает богов в Тетхоасо, они превратились в старые легенды, рассказанные детям перед сном. Алексарра отвела взгляд, теребя край рукава, как ребенок, пойманный за шалостью. — Лишь единицы из нашего народа могут принимать истинный, звериный облик, — тихо сказала она, голос ее стал едва слышным. — Отец говорит, что чистота крови — единственный путь сохранить дар Эдраса. Но я не уверена, нужно ли его сохранять. Эльфы смотрят на нас как на дикарей, а мы... мы просто хотим жить, а не быть изгоями. — Не думаю, что вы изгои, — тихо произнесла Элари, ее слова были пропитаны тенью обиды, как старая рана, вновь дающая о себе знать. — Вас не клеймят «демонами», не избегают и не боятся вашего облика. Судя по свиткам – вы дети полубогов, благословленные Эдрасом. Ты сама это только что прочла, а теперь говоришь, будто мы одинаковые. Алексарра замерла, ее желтые глаза расширились, будто она не ожидала такого отпора, как путник, застигнутый врасплох грозой. Она шагнула ближе, голос дрогнул от искренности, подобно пламени свечи на ветру. — Элари, я не хотела обидеть, — сказала она, в глазах появилась тень раскаяния. — Зверолюды... да, нас благословил Эдрас, но эльфы видят в нас лишь тень их величия. А моны... — она запнулась, подбирая слова, — я мало знаю о вас, но ты здесь, и это значит, что у вас есть место в этом мире. Может, ваши боги скрыты, но они есть. Должны быть. Элари опустила взгляд, ее кошачьи уши прижались к голове. Слова Алексарры смягчили укол, но обида все еще жгла, как соль на открытой ране. Монов звали демонами, гнали, боялись — в отличие от зверолюдов, чьи хвосты и уши чтили как дар божественного происхождения. «Ваши боги». Разве могут быть у них другие боги? Разве не те же силы создали весь мир? Она развернула пергамент, что дал Ксаре́с, пальцы замерли на гербе — волна, увитая плющом. Тайдстормы, чья жизнь текла у моря, как дар Эдраса. Почему же ее народ не знал такой чести? Почему монам не было места в свитках о благословении богов? — Это слишком, — выдохнула она, чувствуя, как тяжесть миссии давит на плечи. — Новый облик, бумаги, эльфы... Я могу все испортить. Как мне сыграть сыграть ту, чьей крови я не разделяю? Я даже не понимаю до конца знаю суть этой глупой «миссии» … Алексарра коснулась ее руки, ее рыжий хвост замер, в безмолвном жесте солидарности и поддержки. — Ты справишься, Элари, — сказала она с теплотой. — Давай мы найдем больше информации о доме Тайдсторм, а я расскажу то, что знаю сама. И помни — все мы, в конце концов, дети одного мира, независимо от того, какие боги нас создали.