Псина редкой породы

Шан Хуа открывает глаза. Мир вокруг невообразимо яркий-яркий-яркий. До того яркий, что в глазах мутнеет, перед взглядом танцуют чёрные пятнышки, во рту мгновенно пересыхает, а в груди застревает воздух. Огоньки, света лучи вокруг разлитые, больно жалят, отпечатываясь слабыми зелёными копиями вглубине и сразу же всплывают, стоит лишь зажмуриться. Тихая яркая, почти как окружающий её мир, радость и восхищение разливаются по венам тягучей патокой, забивая, отстраняя и стирая присутствие и существование чего-то ранее привычного, необходимого и родного. Патока радости пьянит получше алкоголя, унося печаль и подозрительность, ведь зачем всё это, если вокруг всё прекрасно? {Всё прекрасно и так, зачем тебе они, эти лишние пережитки прошлого?} — Шепчет кто-то словно на ушко, но изнутри головы. И Шан почти соглашается, звеня переливчатым, искренним смехом на всю округу, радостно щуря карие глаза. {Всё хорошо, ты в безопасности. Ты можешь отдохнуть, это будет заслуженным отдыхом} — Шепчет, распутывая невидимые нити, запутанные в узлы, искушающий голос. Налившиеся тяжестью веки слипаются. Ощущение безопасности и счастья приторно-сахарное, чуть звенящее двумя ударившимися друг о друга нефритами. Ненастоящее, лживое — захлёбываясь, кричит что-то до боли знакомое и родное, но перекрываемое яркой сладостью патоки, разлитой вокруг. Голова склоняется к груди, а замедленное дыхание вдруг останавливается. Раз, два три - грудь не вздымается от дыхания, а сладкая патока затуманивает взор. Шан Хуа открывает глаза. Мир вокруг се-ерый. Даже не монохромный, а серый-серый-серый до затхлости, отдающий запашком протухшей рыбы. И воздух такой же затхлый и протухший, но Шан вдыхает его отчаянно и побольше, побольше. Шан заваливается вперёд, упираясь лицом в твёрдую поверхность. Голову простреливает болью, но мир наконец перестаёт чудить, возвращаясь к своему привычному состоянию. Шан не-на-ви-дит праздники ёкаев. То, что она так не вовремя оказалась в городке у подножия горы, явно было проклятьем, только непонятно, чьим. Шан оплетает свой меч шёлковыми лентами, исписаными с обеих сторон текстами, что наносят на талисманы, опускает Уцун в ножны и раскусывает один из своих накопителей, чтобы восполнить запасы ци, которую у неё выпили паразиты-духи, так похожие на того недоноска урода что оставил её сиротой. В заброшенном храме тихо, не слышно пения птиц и шелеста листвы деревьев, что растут буквально в паре метров от строения. "Магия~" Шан Хуа достаёт из длинного рукава небольшой острый ножик, остриё которого покоится в небольших деревянных ножнах с самодельной, но от того не менее чарующей резьбой с растительными орнаментами. Шан Хуа вандал, рисующий в храмах срезает кажущийся неправильным слой, а после покрывает стены резьбой, которой её научил её отец. Выстругивает чешуйки словно отлетающей от "туловища" дерева коры, заостряет внимание на листьях и выводит мощные корни, оплетающие пол. Дерево оплетает виноградная лоза с большими листьями и округлыми ягодами, а на другой стенке колосится пшеница. "Ржится рожь, овёс овсится, ЧЕЧЕВИЦА ЧЕЧЕВИТСЯ!!!" Шан, сплюнув и посетовав на больную фантазию, решила возглавить то, что не удаётся остановить. Поэтому она встала посреди помещения и пафосно вытянула руку вперёд. — От краснобайства мы устали. Колосья скошены в полях, Поют псалмы в монастырях. И ржится рожь, овёс овсится, А психбольница Психбольнится. Шан Хуа громко рассмеялась. В небе громыхнуло, отчего ненормальная её часть забилась то ли в панике, то ли в экстазе - Шан не разобрала, да и не особо стремилась разобраться, если честно. Шан Хуа выглянула, с подозрением смотря на безоблачное небо. "Что за цыганские фокусы?" Но в конце концов Шан Хуа лишь пожала плечами, начав собирать вещи и готовиться к возвращению на Аньдин. "Ай, плевать. Это мир ПГБД, то бишь китаефандом. Тут возможна любая нелогичная хрень. А что до грома, наверное, какой-нибудь обычный деревенский пацан только что поклялся отомстить или что-то в этом роде." Шан Хуа летела обратно на пик с выражением тибетской лисы на лице. Китаефандом её уже вкрай задолбал. Так мало ей было заклинателей-мстюнов, в свои двадцать она теперь злодей-интриган Айзен Соуске, завидуй молча. Шан сплёвывает кровь, опираясь рукой об стену. — Ты стал сильней с нашей последней встречи. — Признаёт Шан Хуа, морщась от боли. — Можно было и без драмы. — Абсолютно задолбанным тоном отвечает Шан стоматолог. — Есть можно будет через три часа, особо красящие продукты на следующий день. — В смысле без драмы? Да меня после такого уважать перестанут! — Кто перестанет? Фрики и психи? — 70% Аньдин - фрики и психи! Стоматолог Ли Жань лишь отмахнулся, тихо пробурчав что-то о ненормальных заклинателях и о том, как ему, стоматологу, повезло, что он не заклинатель. Положа руку на сердце, Шан Хуа готова была согласиться с Ли Жанем. Ли Жань, чья страсть и специализация - стоматология, приходился кузеном Ли Жень, которая была главным поваром Аньдин. Семья Ли была многочисленной, лишь немногим уступая союзу семей, в который входила Шан Хуа, и который формально возглавляла ветвь Шо, что на самом деле была скорее организаторами, нежели правителями. И, собственно, семья Ли была родственной, а потому Ли Жень и Ли Жань приходились Шан Хуа сколько-то-юродными братом и сестрой. Шан Хуа лишь развела руками, узнав о том, что двое перерожденцев приходятся друг другу кузенами. Ей было важнее то, что и Ли Жень и Ли Жань были квалифицированными работниками, от которых Шан Хуа как глава тайных организаций не отказалась бы. Впрочем, кузены Ли были намерены прожить как можно более спокойную жизнь, а потому от предложения вступить в УЖ отказались. Шан Хуа видит отражение собственных чувств в глазах собеседника. Шан Хуа скрывает злобу и тихо желает какой-нибудь безлунной ночью придушить Гун Цинфена, зная, что тот также не откажется её придушить по-тихому. Но не судьба. В очередной раз главным ученикам Аньдин и Шенъюй удаётся договориться. "Миру мир, войны не нужно - вот девиз отряда 'дружба'!" Шан сдерживает ржач. Нет, она не собирается строить коммунизм в древнем Китае. Но попробовать можно. Гун Цинфен её упоротости не видит, считая Шан Хуа достойным лидером Аньдин. "Курам на смех." Эта мадам, как и полагается даме в эту эпоху, самокритична и скромна. (Нет) Шан Хуа подмигивает Шэ Умей, но та делает вид, что ничего не видит. "Ещё одна цундере. Уж не от Су Сиянь она заразилась?" Шан, раскинув руки широко-широко, обнимает кузину с Кусин. Шэ Умей отворачивается, но предательский румянец заливает щёки так, что не скроешь. В рукаве Ше Умей исчезает небольшой мешочек с синеватым порошком - яд, одурманивающий разум и отравляющий тело. Шэ Умей не изменяет выражения лица, чувствуя подброшенный ей мешочек, но Шан знает о том, что Шэ Умей знает. Шэ Умей видится ей крайне милой девушкой. Не цундере, а просто отбитой адепткой-одиночкой, но оттого Шан лишь сильнее хочется растормошить девчонку. Шэ Умей, главная ученица пика Кусин, уже не знает, куда ей бежать. Шан злорадно смеётся. Хуа считает эту девочку милой-милой-милой, даже помня о том, что Шэ Умей уже который год травит своего наставника, подкашивая его разум и навлекая болезнь на тело. Собственно, только из-за этого яда Шэ Умей, чей пропавший без вести старший брат состоял в оппозиции, и смогла стать главной ученицей. Шан не злорадствует, утягивая на удивление тёплую девчонку в объятья, в которых Шэ Умей вяло трепыхается. Ну, если только чуть-чуть. Шан Хуа достаёт из рукава стеклянную бутылку с настойкой на красных ягодах - и это становится началом конца - позже она очнётся, не понимая, что именно пошло не так, но пока что... Пока что Шан беспощадна в своём угаре. Шан, раскрасневшаяся от убойного алкоголя с Цзюйсянь, почти лениво спаивает и подбивает Шэ Умей пойти и поиздеваться над адептами. Шан Хуа, если честно, не помнит, когда и как они с Шэ Умей вышли на Му Цинфана, но, кхм, она ни о чём не жалеет. Шан улыбается немного пьяно и криво, ни капли не похоже на обычные её улыбки. — Ты пьян? — Почти в ужасе, но до ужаса прямо - "каламбур, однако" - думает Хуа - спрашивает Му Цинфан. — Конечно! — Восклицает Хуа, в этот момент чем-то напоминая своего друга Шуай Ухуанью. — Иначе бы ноги моей у целителей не было! — Также честно отвечает Шан. Му Цинфан, кажется, впадает в священный ужас. Шан помахала у того перед лицом и, не добившись реакции, достала ещё один стакан. К чести Му Цинфана, он пытался отбиваться, но Шан, с молчаливой поддержкой Шэ-эр, всё же удалось впарить тому в руки пиалу с настойкой. — Это... — Сморщился Му Цинфан после глотка. — Это же не из красноягодника, который растёт в оранжерее?! А я всё думал, какой *** обобрал такой капризный кустарник! Шан беззастенчиво подтвердила, из-за чего у Му Цинфана глаза на лоб полезли. — Да вы хоть знаете, какая у него побочка?! — Натуральным образом возопил медик, всплеснув руками, чем не применула воспользоваться Шан, подливая в чужую ёмкость настойки. — Так поведай, не томи. — Благодушно предложила Шан. Му Цинфан машинально отхлебнул из пиалы, чтобы смочить горло, но после закашлялся, вспомнив, что он пьёт. Шан Хуа заботливо постучала ему по спине, но Му Цинфану стало лишь хуже - тот не ожидал подобного от Шан, но после, зависнув на полсекунды, пожал плечами, мол, такое вполне вписывается в возможную побочку. — Но ты так и не сказал, что там за побочка! — Всплеснула руками Хуа. Её горячее дыхание словно обожгло шею заклинателя, из-за чего тот покраснел. — Шан Цинхуа, при всём моём уважении, но я не из этих. — Тут Шан Хуа чуть подвинула руку целителя, и Му Цинфан, забывшись, благодарно кивнул и отпил из пиалы. — Ты опять?! — Не опять, а снова! Нет, ты не понимаешь, пить в одиночестве - алкоголизм, а с Шэ-эр — Шан кивнула на Шэ Умей, мол, тут всё ясно, и в этот раз Му Цинфан понял, что именно Хуа имела в виду — особо не поговоришь. Му Цинфан машинально кивнул, но потом спохватился. — Нет, а я тут при чём? — Ну а с кем мне ещё? Из всех наших ровесников большая часть пить со мной не будет, я же с Аньдин, другие будут заискивать, третьи попытаются травануть, а с остальными пить не интересно! А после у Юэ Цинъюаня пропал меч. Логика похитителей была проста и пряма как палка - нет меча, нет вреда. — А ещё у Цинъюаня меч при использовании сжирает года жизни. — Словно само собой разумеющееся сказала пьяная Шан Хуа таким же пьяным друзьям. — Давайте спиздим меч? — Предложила Шэ Умей. Шан Хуа показала той большие пальцы. Кто бы мог подумать,что из них троих наиболее проблемной окажется скромняжка Шэ-эр? — Я не сомневалась в тебе, шимей. Пошли! — Шан встала с циновки, но начала раскачиваться, словно от ветра. — На этом судне штормит-с! — Мы на суше. — Заметил самый трезвый в компании - Му Цинфан. — Такой опасный меч надо спрятать, так-то. — Во-от, вот, а я о чём! Шэ Умей тихо поплелась за шумными собутыльниками, опираясь на стену. Как все трое не убились, летя на мечах - отдельная история, но в представлении Шан явно эпическая. В конце концов, расшугав, доведя до нервного тика и ужаса большую часть адептов Цюндин, трое пьяных главных учеников неизвестным образом сумели спереть из-под носа у Юэ Цинъюаня его меч. Но погром в оранжерее Цяньцао явно доказывал, что на этом дебоширы не остановились - адепты весь следующий месяц воевали с агрессивной флорой, поселившейся в той оранжерее. Поговаривали, что сумрачный гений Шан Хуа, сорвавший себе все тормоза чаркой чего-то алкогольного, оторвался в этих местах, творя с флорой всё, что его извращённой душеньке угодно. Но Шан Хуа всё отрицала, напирая на то, что это адепты Цяньцао так запустили свои грядки, что на них выросло... Такое. И под шумок прихватизировала из той, ныне заброшенной, оранжереи семена и побеги особо интересных растений. После учинённого на Цяньцао бедлама Шэ Умей вдруг вспомнила, что является главным учеником Кусин, а потому вся гоп-компания и направилась к аскетам-тюремщикам. В этот момент медики выдохнули с облегчением, а аскеты нервно поёжились из-за плохих предчувствий. В этот же миг Шан Хуа злобно рассмеялась - её ненормальность мягко намекнула на количество и качество шокированных за сегодня рож. На Кусин было как всегда прохладно, а тюремщики больше походили на гопников - сходство было таким очевидным, что Шан Хуа не удержалась и, нашептав примерный план действий Шэ-эр, отловила группу тюремщиков, не успевших скрыться от взора пьяного начальства, и усадила тех рядом. Шан Хуа научила пойманную группу петь блатную песню "Мурку". К удивлению аскетов, песня в вольном переводе на китайский им зашла. Но на этой группе и кончались Кусинцы, которых удалось отловить - остальные были предельно осторожны и смывались быстрее, чем тех удавалось поймать и усадить выпить. Именно в этом походе Шан Хуа придумала свою лучшую на тот момент гендзюцу иллюзию Пошли-выпьем-но-дзюцу. Однако аскеты были бдительны и быстры, а потому их ряды порядели несильно, чего нельзя сказать о том же Цюндин, где о подобном и мечтать не могли. Шан Хуа в очередной раз рассмеялась, не сдержав веселья - погуляли они тогда знатно. А вот Му Цинфан, протрезвев, схватился за голову - радовало только одно: с тем интересным адептом с Аньдин всё-таки удалось подружиться. И, заодно, стрясти обещание посетить Цяньцао на ближайшей неделе. Шан Хуа, с её боязнью медиков, не знала, бояться ей или угорать - так её ещё никто не разводил и ладно бы на интим, но на медосмотр... Лекари странные. Шан Хуа с лицом тибетской лисы смотрит на живое растение, похожее на венерин башмачок. Сорняк смотрит в ответ. Одно это уже пугает. Мимо пролетающая муха пала жертвой голода - сорняк, как оказалось, хищный, был не прочь подкрепиться. Шан Хуа сделала пометку в блокноте. Сорняк, который она назвала Василием, потому что цветок был голубым и походил на василёк, был довольно агрессивным и был не прочь закусить неосторожными насекомыми, кусал более крупные организмы, но к Шан Хуа жался, словно котёнок. Шан мысленно пожала плечами. Китаефандом и его заскоки, ну а хули? Василий радостно шевелил лепестками - Ками, каким образом он вообще может шевелить лепестками радостно?! - и узкими листьями, приветствуя её, а Шан тем временем мысленно била себя по лбу - в Китае венерины башмачки не водились, они были распространены в Европе. ПГБД в очередной раз ломал ей картину мира, но Шан уже в некотором смысле привыкла. Это стокгольмский синдром? Шан Хуа мысленно забила на философию, вместо размышлений начиная пересаживать Василия в горшок с колёсиками. Чтобы можно было катать Василия за собой, и чтобы сорняк кусал её недругов. Отличный план, так-то. Шан Хуа улыбнулась. Ей предстояло выяснить, сколько в итоге жрёт Василий, может ли он заменить мясо энергией, может ли он питаться только насекомыми, или, как и все растения, может также и тянуть питательные вещества из земли и прочее-прочее, которое было интересно ей и не всегда безопасно для Василия. Но, судя по всему, чувство ужасного, оно же инстинкт самосохранения, у Василия было какое-то странное - от её экзекуции сорняк не бежал, что было не нормально. Шан Хуа вышагивает с гордой и проказливой улыбкой, а позади неё скрипят колёса, прилаженные к горшку. Василий, сидящий в горшке, угрожающе шевелит лепестками и острыми длинными листьями. Шан вывозит сорняк в горшке из самого тёмного тунелля, и парочка адептов из УМ, по стечению обстоятельств встретившаяся ей на пути, сливается цветом лица с белыми линиями на стенах. Кажется, они едва держатся в сознании, но это лишь вызывает хохот у Шан. От злобного смеха адепты всё-таки не выдерживают, тихо сползая вниз по стеночке. Син Тэн Мо, проплывающая этажом выше, зябко ёжится. Смех подруги пугает эту Систему! А Шан Хуа, не догадываясь о том, какой шорох она наводит, идёт всё дальше, выходя из тунелля под кухнями. — Это что за хрень?! — Вопит Фонг Фукуи, тыча пальцем в горшок за спиной Шан. "Зачем так резко? Нормальный горшок, даром что жёлтый." Хотя, конечно, Шан Хуа поняла, что именно Фонг имеет в виду. — Это Василий. Он будет жить с нами. — Шан произнесла имя сорняка по-русски, откровенно забавляясь реакцией Фонг. — Что ещё за Ва Си Лий?! — Быстро переиначила имя сорняка на китайский лад Фукуи. — Не Ва Си Лий, а Василий, — поправила Шан Хуа, но решила забить. — А, впрочем, плевать. "И это рассказали мы лишь только про Василиев... И потому в России... Так дохрена ракет~" Песня была странной, но забавной. Шан Хуа мысленно рассмеялась, смотря на шокированную подругу Фонг Фукуи. Громкий металлический звук будит большинство адептов, призывая начать свой рабочий день. Шан Хуа, которая ещё не ложилась спать, только пожимает плечами, усаживаясь в позу для медитаций. У неё есть пара часов, пока к ней не пришёл Ши Байли, так почему бы и нет? Перепроверять план бессмысленно, она только вчера это делала, а все остальные работы были успешно перепоручены специалистам. "Разделяй и властвуй, да? Мне нравится." Шан вдыхает горящие вместо благовоний яды, но принимает лишь часть противоядия от них. Остальное организм доделывает сам, вписывая в иммунную систему новые переменные. Быть заклинателем - классно. Многочисленные яды и противоядия к ним, текущие в венах, хоть и выводятся из организма, но оставляют свой отпечаток, из-за чего Шан уже сейчас... Ядовита не только на словах. Теперь если кто-то вроде Аякаши захочет украсть у неё её ненормальность, то сильно обломается, ну или умрёт вместе с её частью. Шан Хуа вздыхает протяжно и грустно. — Не хочу на Цяньцао-о-о!!! Шуай Ухуанью тут же подхватывает тему и начинает ныть вместе с ней. Шу Гуань находит их двоих почти плачущими о своих бедах. Он застывает на пороге и начинает медленно пятиться. Но Шан Хуа его уже видела! А значит мистер мыслящий кирпич так просто не отвертится! Да вот те кре- Ну, зуб дать она быть может и может, но вот крест... С христианами в древнем Китае всё было печально - их не было. География, бессердечная ж ты сука! Именно в этот момент Шан Хуа решает, что как только закончится канон, она сразу же свалит в полагающуюся ей арку "путешествий по миру"! Эта арка ведь тоже - штамп и баян, а значит вполне себе реальна в мире ПГБД. Нет, Шан не стыдно за написанный гаремник, что вы. Однако всё это не отменяет того, что Хуа не хочет приходить на медосмотр. Но переживать об этом она будет не сейчас - сейчас у Шан Хуа по плану медитация.