Псина редкой породы

Шан Мейхуа ласково проводит рукой по голове маленькой девочки. — Ну же, Мудань, ты уже не маленькая, отпусти подол этой несчастной... Шан Мейхуа лишь тихо хихикает, когда её просьба остаётся без ответа. Ребёнок, уснувший прямо стоя, никак не хотел разжать руки. Мейхуа мысленно посмеивалась, отмечая схожести имени и ругательства. Мудань и мудак - разницы почти нет, но смыслы сильно разнятся. Занимался рассвет, а потому Шан Мейхуа пришлось разбудить девчонку, хотя хотелось лечь и поспать вместе с той. Но нельзя. Шан Мейхуа знает, что если не пойдёт сейчас, то опоздает и ухудшит положение, а значит надо идти. Всё-таки она слишком труслива и слаба, а значит в этом странном мире её только ленивый и не пнёт. Какая гадость. Шан Мейхуа досадливо морщится, позволяя отвращению отразиться на лице - всё равно её сейчас никто не видит. Все эти грёбаные небожители и их прихлебатели - все они полностью прогнили. Да разве могут такие люди быть небожителями?! Нет конечно! Ну так какого хера они ещё здесь?! ...И почему здесь, среди всей этой гнили она? Нет-нет, она, Шан Мейхуа, конечно же не заслужила подобного, не заслужила! А Мудань? Эта мелкая прилипчивая девчонка? Она-то чем виновата?! Шан Мейхуа мысленно икнула, как-то спонтанно и оттого неожиданно мысленно же шутканув на тему, мол, она мать-одиночка с трудным ребёнком на руках. Хотя называть так Мудань было несправедливо - девчушка была неплохой, а с субординацией у дитя китайской древности всё было отлично... ...Но это не отменяло того, что Шан Мейхуа и сама подросток. Она просто не была приспособленна, просто не знала, что ей с этим подкидышем делать... Чудо, что Мудань не стала какой-нибудь маньячкой с поломанной психикой... Шан Мейхуа определённо жалеет что даже не подобрала - не отогнала достаточно сильно, из-за чего девчонка прибежала обратно. А оттолкнуть доверившегося человека было страшно. Нет-нет, надо было бежать без оглядки ещё тогда, ведь так не пришлось бы пожинать плоды своей мягкотелости сейчас. Дрянная девчонка Мудань, всё из-за неё. Из-за того, что девчонка назвала её матерью теперь Мейхуа только шлюхой и считают - ну да, на её судьбе нет отметины брака, а для древнего Китая это чуть ли не самое важное. Даже важнее личных качеств. Мрази. Шан Мейхуа мягко отцепила ткань одежд от рук четырнадцатилетнего подростка. Переносить своё недовольно ублюдочными небожителями на ребёнка было бы даже не гнусно и преступно - противно. Девочка же ни в чём не виновата. Шан Мейхуа медленно сходила с ума от разъедающей разум ярости напополам со страхом, но никто этого не видел. Седьмые небеса были на удивление жестоки в своём безразличии. Шан Мейхуа боялась стать такой же, но понимала, что стала ещё хуже. Шан Хуа мысленно воет на одной ноте, болезненно шепча "сука, за что?!", внешне сохраняя дружелюбный вид. Мягкая улыбка будто сама собой наползает на лицо. — А ты времени не терял, неправда ли? Ао Дуан бросает на неё косой взгляд, но ничего не отвечает. Ао Дуан - её бывший противник, кандидат, не хочет лишний раз смотреть. Шан Хуа улыбается с жалостью, почти безразлично смотря на уходящего юношу. Ао Дуан сломанный-сломанный-сломанный и ломанный-переломанный. С осколками боли, что впились в тело подобно кускам стекла - хрупкого, но чертовски острого. Шан Хуа едва слышно цокает, качая головой. — Ты правда считал, что тебе позволят? Тц-тц, ты меня вообще слышишь, или настолько потонул в своей боли, а, Ао-ао-ао? А голос разума ты слышишь? Неужели и то, что открылось, когда мы оба были кандидатами, для тебя было лишь временным просветлением? Какая жалость. Ао Дуан замирает, но не оборачивается - он точно знает, что Шан Хуа нет резона вытаскивать его из той пучины хитросплетений гнева-ненависти-обиды-боли, куда он сам себя загнал. Шан Хуа улыбается, смотря в спину адепту. Резон есть. Просто ради того, чтобы ей было, на кого спихнуть свои огрехи, когда те появятся. Впрочем, она уверена, что когда Ао Дуан наконец отвлечётся от своей депрессии, то вновь начнёт пакостить. Шан Хуа не против. Бить того, кто не сопротивляется - плохо, ведь за это, по всем законам китаефандома, она огребёт ещё как. А если это не одностороннее бью-терпилу, а они-блять-пиздятся-который-год, то санкций от суки-судьбы не будет. Ну, насколько она это всё поняла. — Как жаль, что ты забыл. Ну да ладно, я напомню, мне не жалко. Людские пики возглавляют люди и исключения недопустимы. Ао-ао, твоя природа понятна всем, кто смотрит. Если ты и хочешь идти этим путём, то, может, стоило попробовать хоть немного, ну, знаешь, замаскироваться? Ао Дуан неподвижно стоит ещё несколько секунд, а после оборачивается и кивает, внимательно смотря своими вновь разгоревшимися до ярких огней глазами. Шан Хуа почти плевать на то, что собственный план очень запутан именно из-за таких как Ао Дуан. Почти. Шан Хуа абсолютно плевать, выглядит ли это трусостью или ещё какой хернёй. Шан Хуа, если честно, медиков не настолько боится, насколько показывает, просто... Идеальных лидеров, также как и идеальных людей просто не су-щест-ву-ет в природе. У каждого есть недостатки, а если их не показать, то люди сами их придумают. Если сделать страх от балды, страх, никак не связанный с самим собой, то слишком легко проколоться, а значит ей это не подходит. Страх боли... Это слишком тривиально, да и она это использовала ещё с самого начала пребывания на Цанцюн, а значит это приписали к её первому лицу и нужно что-то другое, что-то, чем можно купить более внимательных наблюдателей. Страх перед медиками и правда есть, а значит и отыгрывать его не составит труда - просто накрутить себя и вуаля! Даже если наблюдающий сумеет каким-то непостижимым образом почувствовать её эмоции, то увидит лишь ис-крен-ность, пусть так. Игра лишь набирает обороты, а ставки лишь растут. Теперь ей тоже надо играть по-крупному, и мелкие приёмы, что она юзала ранее, уже вряд-ли пройдут. А значит... Смешаем мнимое и действительное, правду и ложь - подобное раскусить сложнее всего. Шан Хуа подпрыгивает, залезая на дерево, чтобы застынуть на одном месте в попытке обмануть. Уже через несколько секунд из зарослей выпрыгивает тройка УМов, осматривается и прыгает дальше. Шан чувствует, как от троих адептов веет досадой в смысле "блин, упустили, хозяин будет ругаться". Ха, конечно она знает, что УМы не называют Шуай Ухуанью "хозяином", но... Почему бы ей не назвать, если эти ручные псинки Ухуанью ведут себя соответствующе? Позвали - идут, да и гавкают по команде... Нет, всё же у неё плохое настроение. Обычно она с такой силой никого не обсирает. Шан Хуа хочется истерично смеяться и рыдать навзрыд, вырывая волосы с головы - ха, она конечно же знает, что это не нормально, но... Времени разбираться в себе попросту нет - она и время разобраться с другими находит с трудом. Шан Хуа встаёт с трудом - хочется никуда не идти и просто посидеть на этом дереве неподвижно минуток пятьсот... Но чего нет того нет, а поспать она сможет позднее. Протяжный вздох вырывается словно против воли, а подавлять его нет никаких сил. "Ками, как же всё заебало..." Порой Шан Хуа кажется, что все заклинатели должны умереть. По крайней мере те, что живут на Цанцюн. Большинство пиков - потому что по сути рабовладельцы, гнобящие адептов Аньдин. Кусин, которому плевать на Аньдинцев - потому что свидетели. А сам Аньдин - потому что раз подобное дерьмо с ними случилось, то может и повториться, а добить милосерднее. Шан спрыгивает вниз, с понурой головой плетясь к кухням. На кухнях тепло даже зимой, даже когда на душе царит осенняя хандра, а слушать не хочется ни-ко-го просто по умолчанию. Ну его нахер, в самом-то деле. Шан почти останавливается, но, понимая, что если остановится, то дальше пойти просто не сможет и останется стоять на месте ещё неизвестно сколько времени, заставляет себя сделать шаг, а затем второй. Всё хорошо, она отдохнёт на кухнях, а сейчас надо идти. Хотя и на кухнях отдохнуть полностью будет нельзя - ей не хотелось пугать поваров, которых грабят все, кому не лень. Шан Хуа легко обходит патрули УМов, даже не напрягаясь для подобного. Что-то тихо щёлкает между ушей, а она, подглядывающая тем самым способом, который придумала недавно, почти полностью впадает в апатию. Соблазн послать всё к звезде и остановиться всё возрастает. Шан понимает, что так нельзя, Шан знает, что так нельзя - и только поэтому идёт. Кухни её встречают... Да никак не встречают - Шан Хуа даже не думает, отчего вдруг стала словно бы невидимкой, она просто сидит и заедает стресс - а никак иначе неожиданную подставу Ухуанью назвать язык не поворачивается. Рядом слышится шорох. Даже несмотря на то, что до этого никто её не ощущал здесь. Если бы ей было не плевать, Хуа бы задумалась. "Ну сел кто-то и сел. Плевать. Мне слишком плевать, чтобы говорить об обратном." Заклинатель подталкивает к ней тарелку с налепленными модернисткой-Ли-Жень онигири (ей непонятно только, что японское блюдо делает в древнем Китае, но так-то плевать). Шан Хуа кивает, безропотно начиная уничтожать рисовые колобки с рыбной начинкой, даже не удосужившись проверить те на яды. Сейчас Шан Хуа всё равно, отравят её или нет. Шан успевает съесть половину скромного тазика блюда, когда адепт, на которого она не удосужилась даже взглянуть, начинает разговор. — И всё-таки осень красива. Шан Хуа мысленно поморщилась - это явно не лучшая тема с учётом того, что осень ей не нравится. И правда же унылая пора! Странно только, что она в своём апатичном состоянии так бурно на это всё отреагировала. Шан Хуа подняла взгляд и со вздохом признала - Чао Чан умел говорить с людьми. Впрочем, это она знала и раньше, правда тогда ей было не плевать на это, а, впрочем, неважно. — Не вижу ничего красивого. Это... Расточительно. — Ответила Шан. — Но разве расточительность противоречит красоте? Самые красивые праздники очень расточительны, взять хоть тот же праздник фонариков. Красиво - до ужаса, но фонарики же на деревьях не растут. — Не удивительно, что красиво до ужаса. Изначально это был день прощания с мёртвыми, а он и обязан таким быть. — Правда? — Чао Чан слегка улыбнулся. — Я не знал. Но разве обязательно поминкам быть размашистыми? Насколько я знаю, бедняки не устраивают подобного, хотя теоретически они могут хотя бы петь, голоса у них никто не может отнять. Шан Хуа хрипло рассмеялась. — Даже там, где голоса не отнимают, бедняки не поют. У бедняков и так жизнь хуже чем у собак, так зачем? А голос, голос... Не у всех есть голос. Шан Хуа не хотелось этого говорить. Да, она говорила то, что считала правдой, но кому от этого легче? Да, ей легче, это точно, но вот Чао Чану? Ему - нет. Как будто у этого солнышка дел больше нет, как выслушивать её нытьё, право слово... — Если бы у бедняков не было голоса, кто бы шептал вместе со вьюгой, кто бы выл с ветром? У них есть только оковы, но... Потеряв оковы, они обретут весь мир. У них есть перспективы. А ведь в некотором роде Аньдинцы - те ещё бедняки... Надо об этом подумать. Нет, потом. Шан Хуа чуть не засмеялась. Только коммунистов в компании ей не хватало! — Ну так мы не бедняки. — Это говорит только о том, что перспектив у нас ещё больше. С нелицензированным психологом Чао Чаном Шан Хуа проговорила до вечера, а уходила ни о чём не жалея и с силами для новых свершений. Шан Хуа мысленно злорадствует, смотря на то, как какой-то адепт признаётся Саку Эрсину в любви. Саку Эрсин бледнеет, краснеет и зеленеет лицом настолько часто, что Шан Хуа всерьёз раздумывает, а не поставить ли ей этого пацана в качестве светофора? Пока выходило, что не получится - дремучие древние китайские культиваторы не знали, что такое светофор, а с транспортом всё выходило ещё забавнее. Из-за огромного количества различных телег аварии были частыми, а из-за недостатка времени никто не устраивал скандалов, да и никакого ГИБДД на Цанцюн не было. Поэтому, если сталкивались две телеги, то их просто растаскивали по сторонам и ехали дальше, чтобы не устраивать пробок. Что-то отвалилось от повозки? Ну, это дело обычное. Шан Хуа, вспоминая о подобном, не могла сдержать смеха - подобное было распространено в Индии, а у неё, как бы то ни было, Древний Китай. Тем временем несчастный Саку Эрсин едва-едва отбился от обманутого в лучших чувствах адепта. Шан Хуа посмотрела на пацана с чуть большим интересом, припоминая, что надо было как-нибудь разузнать, что за контры у этого трапа с сумрачным гением Да Ином. Шан Хуа едва заметно вздохнула - не сегодня так завтра её выпрут с Цанцюн, впрочем, как и двух других проштрафившихся главных учеников. Поэтому следовало напакостить напоследок. Судя по всему, Шэ Умей пришла к такому же выводу - никак иначе объяснить то, что Шэ-эр её поджидала, Шан Хуа не могла. 'Ты слишком предсказуем' в ушах звенели слова, сказанные Ао Дуану. Шан могла лишь бояться надеяться, что подобного не скажут ей. Нарочно упуская, что если она сама кому-то такое сказала, то, по логике, и ей подобное могут сказать. — Хей, давно не виделись, Шэ-эр! — С улыбкой говорит Хуа, поднимая руку с алкоголем. — Отметим? — Что именно ты собралась отмечать, несносная женщина? — Изящно приподнимая бровь спросила Шэ Умей без капли интереса в голосе - только вот зря старалась, Шан Хуа ощущала чужое предвкушение своей ненормальной частью. — Ай-ай, Шэ-эр, поимей совесть! Как ты можешь не помнить о прекрасном купеческом празднике золотых цветов, который приходится на сегодняшний день?! Да такое событие без внимания оставить никак нельзя! Шэ Умей только вздохнула. — За Му Цинфаном сама пойдёшь. Шан Хуа, мысленно возносила хвалу стеснительности своей кузины - уже сейчас было понятно, что заходить за главным учеником медиков стоило после третьей рюмки, не раньше - иначе велик шанс того, что цундеристая Шэ-эр решит "потеряться" по пути. Шан мысленно поморщилась, но это не помогало сдержать так и рвущийся наружу смех - после разговоров с Чао Чаном всегда хотелось смеяться. Психолог доморощенный, и что-то ей подсказывает, что в чём-то она права, правда даже её ненормальная часть пасует, не говоря, в чём именно. — Да что нам этот Му Цинфан, тьфу! Давай выпьем! И Шэ Умей не смогла устоять перед таким предложением. Сливовая настойка пошла хорошо. Шан чувствовала, как после третьей маленькой кружечки лицо расплылось в мерзопакостной улыбочке, а она сама начала хихикать, припоминая грешки собственных подчинённых, не скупясь делясь этими постыдными случаями с коллегой по статусу главной ученицы. К её удивлению, Шэ Умей рассказала с десяток подобных ситуаций, произошедших на пике аскетов. После этого какой-то чёрт дёрнул Шан Хуа на поиски оставшегося члена долбо-трио, в которое она входила. (Тем временем Му Цинфан, мирно сидящий на своём пике, нервно икнул.) Ночь обещала быть весёлой, особенно если учитывать, что пьяную главную ученицу Аньдин до сих пор пытались выловить УМы... Ещё трезвой Шан Хуа немного жалела их, представляя, с чем тем прийдётся столкнуться, но опьянев, Хуа поняла, что сочувствие переродилось в желание помочь. Шан Хуа не помнила, как добралась до пика лекарей, но с помощью ненормальной дедукции смогла восстановить картину событий, которая, если честно, не радовала. Шан Хуа расфокусированным и пьяными глазами смотрела вдаль, в то время как её руки сноровисто закручивали широкий листок. Будто очнувшись ото сна, Шан перевела взгляд на дело рук своих, после чего раздала двум собутыльникам получившиеся самокрутки и затянулась сама, прикуривая от проскочивших между пальцев небольших разрядов электричества. Занималась заря, крася верхушки и так алых деревьев в цвет крови. Навевало воспоминания, но отнюдь не приятные. Шан Хуа не любила осень.