Маленькая история длиною в жизнь

И, конечно же, Ричи не мог не помнить тот день, когда их дружба с Эдди переросла в нечто большее. Сначала он, конечно же, был просто очень рад тому, что в новом городе, где через дорогу от их дома из-за белых кружевных занавесочек за каждым его действием следила бабуля Фергюсон, у него есть друзья. Билл, Бен, Стэн, Майк и Бев – все они были, без сомнения, замечательными. Не чета тем ребятам, с которыми он водился в Вашингтоне. Но самым лучшим и близким его другом, конечно же, стал Эдди. Ричи прежде не знал, что с кем-то можно хохотать целыми днями напролет, что кто-то может сказать: «Да ну ее, эту приставку, может, лучше погуляем?». Что кому-то из друзей будет интересно спорить с его отцом на медицинские темы, что кто-то станет проводить с ним бок о бок все свое свободное время, и это никогда ни одному из них не надоест. В свою очередь, и в себе с этой дружбой он вдруг обнаружил новые стороны – прежде Тозиер и не знал, что сможет о ком-то заботиться и кого-то защищать. Что сможет рассмешить кого-то, поддержать и утешить, если понадобится. В этой дружбе он впервые осознал, что он, действительно, неплохой человек, а, может, даже вполне себе хороший, раз такой славный парень, как Эдди Каспбрак, был не прочь с ним дружить. И, конечно же, его отношение к Эдди не изменилось в один день, что-то подспудно росло и трансформировалось в его душе, пока однажды, когда им было что-то около 15 лет, они не начали в очередной раз дурачиться, сцепившись в шуточной схватке. И, когда их лица вдруг оказались близко друг к другу, Ричи поймал себя на мысли о том, что хотел бы поцеловать Каспбрака. Тозиер вдруг кристально ясно представил себе эту картину – как его губы касаются приоткрытых в улыбке губ Эдди, и от этого в его штанах произошло нечто, вынудившее его позорно сбежать в душ. Кажется, Эдди тогда ничего не понял. Но от этого было только хуже, потому что давало понять, что чувства Ричи остались неразделенными. С тех пор они уже не могли дружить как прежде. Ричи было всегда неловко в присутствии Каспбрака, как бы он ни старался, в голову начинали лезть непрошенные мысли о его запахе, тепле и прикосновениях. В конце концов, он разозлился на себя за то, что его чувства разрушили самую прекрасную на свете дружбу, и вынужден был признаться, что абсолютно не знает каким образом можно перестать их испытывать. А, когда он всеми способами пытался что-то сделать, но у него все равно ничего не выходило, он всегда шел за советом к отцу. – Слушай, па, – Ричи помнил, как зашел тогда в кабинет Уэнтворта, прикрывая за собой дверь. Он пытался выглядеть уверенно и смело, но руки все равно дрожали. – Есть минутка? – Для тебя найдется, – ответил отец, откладывая в сторону какой-то медицинский справочник. Ричи бы сейчас предпочел, чтобы его папа был из тех, кто не очень уж отвлекается от своих дел при разговоре с сыном. Но Уэнтворт внимательно на него смотрел, всем своим видом демонстрируя, что готов посвятить Ричи столько времени, сколько тому понадобится. – В общем, помнишь, ты говорил о том, что всегда будешь на моей стороне? Что бы со мной не случилось. Да же? – начал Ричи несмело. Он опустился на кресло, стоявшее перед столом отца, не прямо напротив, а чуть левее его собственного, и поджал под себя ноги, как всегда делал в детстве. – Тебя в чем-то подозревают? Это была их старая шутка, тянущаяся еще со времен старой школы. Ричи усмехнулся и покачал головой. – Хуже. – Хуже? – Уэнтворт вскинул брови. – Против тебя выдвинули обвинение? Ричи попытался улыбнуться, но не вышло. – Давай сегодня без шуток, ладно? Мистер Тозиер чуть подался вперед – Ричи еще никогда не просил его перестать шутить. – Я всегда на твоей стороне, Рич, – напомнил он их старый договор. – Что бы ни случилось. – У меня проблемы. В общем, – парень шумно вздохнул, чуть покраснел, а потом все же признался. – Я, кажется, влюбился. Уэнтворт не смог сдержать смех – всего-то! А он уж было начал подозревать, что случилось что-то серьезное. – О, ну, что ж, это большая проблема, сын. Поверь, я тоже не хочу начинать этот разговор о пестиках и тычинках, но зато смогу подробно все проиллюстрировать атласами по анатомии, и мы с тобой здорово повеселимся, верно? – Нет, пап, подожди, – остановил его Ричи, нервно заерзав и вновь заставив мистера Тозиера напрячься. – Ты все не так понял. – Он помолчал немного, а потом, не глядя отцу в глаза, пробормотал. – Кажется, я влюбился в Эдди. – Хм. – Уэнтворт снял очки, медленными круговыми движениями протер их краешком домашнего пуловера и вновь их надел. – Вот, значит, как? – выглядел он ничуть не менее растерянным, чем сам Ричи. – А ты уверен, что это влюбленность? Как она проявляется? Я имею в виду, может быть, ты перепутал ее с другим чувством – привязанностью или братской любовью, например… – У меня на него встает, – перебил его Ричи. А то он сам не знал о различных дружеских эмоциях! – Вот, значит, как? – повторил Уэнтворт. Снова снял очки, но на этот раз надел их обратно сразу же. – Ладно. – Он кивнул. – Хорошо. Я тебя понял, Ричи. – Хорошо, – отозвался младший Тозиер в ответ. Они оба на какое-то время замолчали. Ричи уже было думал, что, наверное, ему стоит уйти и просто делать вид, что этого разговора не было. Он и сам прежде не знал, какой реакции ждать от отца, когда он сделает такое признание, но на то, что сейчас тот сидел, задумчиво глядя вдаль и поглаживая скрещенные большие пальцы друг о друга, он совершенно не знал как реагировать. – Я, пожалуй, пойду, – Ричи уже начал было вставать с кресла, когда Уэнтворт спохватился: – Постой, малыш. Прости, просто я был немного не готов к такому. Не пойми меня не правильно! – он встретился с сыном глазами. – Я вовсе не думаю сейчас ничего плохого! Просто оказался не готов, вот и все. То есть, иногда по вечерам я прокручиваю в голове разговоры о твоей будущей машине, учебе в колледже или… – он замялся. – Или детях. Но разговор о том, что ты – гей, я у себя в голове прежде никогда не проговаривал, прости. – А стоило, да? – хмыкнул Ричи неловко. – Стоило, – Уэнтворт улыбнулся как можно мягче. – Давай вернемся в нашем разговоре немного назад, окей? Ты влюблен в Эдди и, что же, у тебя какие-то проблемы в отношениях с ним? Или ты, в принципе, считаешь подобные отношения проблемой? – А ты, что же, не считаешь? – поинтересовался Ричи высоким, от переполняющих эмоций, голосом. Сглотнул, и добавил уже обычным своим голосом. – Это – чертовски большая проблема, па! – Ну, Эдди – отличный парень, – Уэнтворт пожал плечами. – Я имею в виду, умный, отзывчивый, и к тебе относится хорошо, так что… – Пап, как я вообще ему скажу, что он мне нравится, по-твоему? Это же не та тема, с которой просто подвалишь после уроков и такой: «Хей, чувак, не хочешь пососаться со мной за школьными теплицами?». Ричи был на грани истерики. Кажется, он зря вообще подошел к отцу с этим вопросом. – Ни с кем не стоит флиртовать, используя слово «пососаться», – хмыкнул мистер Тозиер. – И, тем более, с Эдди, который больше оценит вежливость, нежели дерзость. – Пап, я вообще не планирую говорить ему об этом! – Ричи всплеснул руками. – Это к девчонке можно подойти, предложить встречаться и жить себе дальше, если она тебя отошьет. А, если я подойду с таким предложением к парню, я должен быть уверен, что он тоже в этом заинтересован. Потому что иначе мне просто не жить! Кажется, об этом Уэнтворт не думал, потому что на его лице появилось крайне озадаченное выражение. – Тогда для начала тебе стоит выяснить, нравишься ли ты Эдди. – Как?! Нет, все же определенно не стоило обращаться за советом к отцу. Он, как и три года назад, как и всегда, в общем-то, начинал делать вид, словно все в жизни просто – стоит только поговорить, и все проблемы решатся сами собой. – Ну, как обычно понимают подобное? Наблюдай за его взглядами, словами, жестами. Попробуй осторожно прощупать почву – скажи, что кто-нибудь из твоих знакомых по Вашингтону был геем, какой-нибудь парень из школы, и посмотри на его реакцию. Ричи тяжело вздохнул. – Я… Не знаю, пап. Я боюсь узнавать его реакцию, вдруг, она будет отрицательной? Уж лучше жить так, – Ричи вдруг сделалось очень грустно. – Наверное, ты прав, и во всем этом нет никакой проблемы. Он мне нравится, ну и что же? Переживу как-нибудь. Просто мне жалко, что я не могу дружить с ним, как прежде. – Как прежде уже не будет, сын. Ты ведь и сам это понимаешь? – Ага, – парень вздохнул. – Ладно, пойду, пожалуй, – и встал с кресла. – Ну, а я тогда буду рядом, пока ты не поймешь, что проблемы отступили или пока ты не решишь, что готов рискнуть и поменять что-нибудь, – Уэнтворт тоже привстал. – Ты же не наделаешь глупостей? – Типа, не брошусь ли я с моста из-за безответной любви? – Ричи фыркнул. – Не бойся, не в моем стиле. Самоубийство повредит моему имиджу. Старший Тозиер улыбнулся. – Хорошо. Просто знай, что ты и впредь можешь прийти ко мне с любой проблемой, ладно? – И ты всегда будешь на моей стороне, – закончил за него Ричи. – Знаю, пап. Парень уже почти дошел до двери, когда обернулся, чтобы ехидно заметить: – И, кстати, Эдди нравится моя дерзость. – Ты же только что утверждал, что не нравишься ему вообще, – парировал Уэнтворт. Если бы это сказал кто-то, кроме его отца, Ричи непременно показал бы в ответ на подобную реплику средний палец. Это было за год до того, как все изменилось. За год до того дня, который начинался как обычно – Ричи и Эдди прогулялись после школы, позависали в кафешке, специализирующейся на продаже молочных коктейлей и вафель, вместе решая там домашние задания. А потом Ричи как всегда пошел провожать друга домой, но тот вдруг почти на подходе к своей улице заупрямился и заявил, что домой он вовсе не хочет. Что он лучше по поддельным документам сбежит в Мексику, чем проведет еще хоть один вечер на диване возле своей матери за просмотром какого-нибудь ток-шоу. И Ричи предложил придумать что-нибудь, чтобы они могли переночевать у него, хотя в последнее время приглашал парня к себе реже, опасаясь, что как-нибудь он не сможет себя проконтролировать и у него встанет на Эдди, а тот все поймет. В общем, на пару они придумали грандиозное вранье про школьную ярмарку, которая закончится слишком поздно, и Каспбраку лучше будет переночевать у Ричи, который живет в шаговой доступности от школы. А теперь, счастливые, они валялись вдвоем на кровати Тозиера, и слушали музыку через общие на двоих наушники. Ричи был так рад. Он всегда был рад, когда Эдди был рядом, тот вызывал в нем какое-то фоновое ощущение безграничного счастья, словно где бы они с Эдди не оказались, он всегда будет дома. И вот сейчас, когда в наушниках Scorpions пели свою «Все еще люблю тебя», которую Ричи хотел было переключить да поленился, на припеве он вдруг ощутил, что рука Эдди коснулась его руки. Они оба лежали на спине, глядя в потолок, и Ричи не мог видеть лица Каспбрака. Он решил было, что ему показалось или же это произошло случайно, но через пару мгновений мизинец Эдди вновь горячо коснулся его мизинца, словно ища ответного прикосновения. Так все и началось. У Ричи перехватило дыхание – он не знал, что и думать, и, по большей части, паниковал, когда пальцы Эдди коснулись его снова и, как он понимал, третье приглашение может стать последним. Он накрыл ладонь парня своей, про себя объясняя это тем, что девчонки ведь держатся за руки, почему бы и друзьям не держаться, в тот момент, когда они оба слушают музыку и наслаждаются обществом друг друга. Но тут Эдди перевернул свою ладонь, цепко сплетая их пальцы одним движением. И Ричи уже не мог на него не посмотреть. Наушник выпал из уха, но музыка все равно играла очень громко – память Ричи навсегда сохранила тот момент, в котором повернулся он как раз тогда, когда Клаус Майне пел «любовь, нашу любовь нельзя так просто забыть». И, как оказалось, Эдди уже смотрел в его сторону, закусив нижнюю губу. Какое-то время они еще лежали, глядя друг другу в глаза. «Я нуждаюсь в твоей любви. Я, как прежде, люблю тебя». А потом поцеловались. И Эдди никогда в жизни не забыл бы тот день. День, когда его глаза умоляли Тозиера: «Ну, поцелуй же меня!», и когда он правильно разгадал этот взгляд. Никогда бы не забыл, как одежда Ричи, в которую он утыкался носом, когда они отдыхали от поцелуев, все еще пахла молочными коктейлями и печеными вафлями (он до сих пор улыбался, стоило ему оказаться в Waffle House, потому что с запахом этого места у него закрепилась прочная ассоциация со своим первым поцелуем). Не забыл бы, как Ричи был робок и отчаян одновременно – как после каждого прикосновения заглядывал в глаза с вопросом, все ли он делает правильно, а после вновь целовал его как в последний раз. Ему вспоминалось, как их тела от прикосновений словно прошивало электрическими разрядами – они вздрагивали, шипели сквозь сжатые зубы, стремясь еще теснее прижаться друг к другу. Помнил, как боялся этого поцелуя. Не только того, что Тозиер мог его отвергнуть, но еще и того, что ему это все попросту могло не понравиться. То есть, когда мать его целовала, он испытывал едва ли не отвращение и тут же бежал полоскать рот или тщательно отмывать то место, куда пришелся ее непременно влажный поцелуй. Так что он опасался, что поцелуи – не его, а он еще никогда не встречал парочку, которая никогда бы не целовалась. Но, нет, с Ричи все было совсем по-другому. Его губы были горячими и сухими, каждое их прикосновение отдавалось в паху ноющим наслаждением, а, когда Тозиер пустил в ход язык, Эдди и вовсе прильнул к нему всем телом, желая получить как можно больше того удовольствия, что мог подарить ему этот великолепный рот. Хорошо, что Каспбрак к тому моменту уже пережил материнскую набожность – одной проблемой с его ориентацией сразу стало меньше. Как он вообще до этого дошел? Что ж, все началось около года назад, когда Тозиер однажды вдруг задержал свой взгляд на его губах. Эдди тогда подумал, что очень хочет, чтобы Ричи поцеловал его. А потом поймал себя на этой вот странной мысли. Они же были друзьями. Кто, скажите на милость, целует в губы друзей? А Ричи оказался тем самым идеальным лучшим другом, о котором Эдди когда-то мечтал. Другом, с которым можно было целый день болтать ни о чем и обо всем, который помогал даже в самых нелепых просьбах и никогда их не высмеивал. Другом, который умел ненавязчиво заботиться и приходить на помощь. Который всегда вставал между ним и Бауэрсом и, что самое главное, между ним и матерью. Ричи умел отлично приструнять его мать – это было невероятно! Но он мог заболтать, сбить с мысли и уговорить ее совершенно на все, что угодно – прогулки, вечеринки, ночевки. Ричи стал его билетом к свободе. Ричи и был его свободой. Эдди знал, что никогда, до его появления, не чувствовал себя таким смелым и всемогущим, потому что, когда Тозиер был рядом, ему ничего не было страшно. А потом они незаметно начали отдаляться. С того самого дня с недопоцелуем. Эдди решил, что Ричи тогда все понял и просто не хочет так уж много общаться с парнем, который в него влюблен. С другой стороны, Ричи вовсе не переставал с ним общаться. Зачастую сам искал встреч. Продолжал делать все то же, что прежде, только смотреть и слушать все, что Эдди делал и говорил, еще внимательнее. Эдди теперь постоянно думал, что бы было, начни они с Тозиером встречаться. Фантазировал, как они просыпались бы по утрам в одной постели, такие счастливые от того, что с восходом солнца видят друг друга. Как бы вместе готовили завтрак. Как бы обнимались и целовались всегда, когда только подвернется такая возможность. Они были потрясающими друзьями и, наверняка, стали бы одной из тех раздражающих, слащавых парочек, которые даже в пятьдесят друг на друга наглядеться не могут, придумывают ласковые прозвища и, стоит другому отвернуться, игриво щиплют за зад. В его фантазиях все было настолько потрясающе, что иногда Эдди забывал о реальности. Каспбрак помнил, что чуть не обделался, когда Ричи однажды завел разговор о геях. Мол в его прежней школе в Вашингтоне в старших классах учился открытый гей. – Представляешь, Эдс? – Ну, вообще, нет, – ответил Эдди тогда, стараясь выровнять дыхание без использования ингалятора. – Не видел в Дерри ни одного гея. – А, если бы увидел? – Ричи бодро шагал рядом, скосив на друга глаза так, что они, должно быть, болели. – Как бы я понял, что он – гей? Была вероятность, хоть и не большая, что Тозиеру просто взбрела в голову такая тема, без привязки к тому, что Эдди теперь все время украдкой пялился на него и пытался невзначай коснуться. – Понял бы, и все. Это гипотетическая ситуация. Но вот, ты увидел его, и что? Нет, подобная настойчивость точно не могла быть случайной. – И – ничего, – ответил Каспбрак как можно более равнодушно. – Мне-то какое до этого дело? – А какое всем обычно до этого дело? – Ричи пожал плечами. – Не знаю. Никакого дела никому не должно быть до личной жизни других людей, вот как я считаю. – То есть, если бы ты узнал, что парень – гей, ты бы не пере… – Тозиер закашлялся. – То есть, ты бы стал с ним дружить? – Если этот человек – хороший друг, то почему бы и нет? – ответил Эдди с вызовом. – А ты? – Конечно! – отозвался Ричи поспешно. – Почему бы и нет? Это было за две недели до дня с поцелуем под песню Scorpions. Эдди после долго еще ходил и обдумывал то, что услышал от Тозиера, пока не решил для себя – почему бы и нет? Почему бы не попробовать сказать Ричи, что он ему нравится? В конце концов, можно было с большой гарантией рассчитывать на то, что Тозиер отреагирует как-нибудь адекватно, даже если не ответит взаимностью. Но он ответил, черт возьми, он целовал его так жарко и волнующе. Гладил руками разгоряченное тело. Перемежал шепот: «черт бы тебя побрал, Эдди Каспбрак» и «боже мой, Эдс» с томными стонами и прерывистыми вздохами. Все это ни в какое сравнение не шло с тем, что прежде творилось в воображении Эдди. И Ричи был ему нужен, мать вашу, просто жизненно необходим. Каспбрак понимал это все больше с каждой новой секундой их поцелуев и объятий. Его хотелось видеть, чувствовать, обонять. Хотелось постоянно ощущать рядом. Каждый день. Они целовались, даже когда с работы вернулись родители Ричи. Целовались всю ночь и все следующее утро тоже.