Hostage

— Эй, нам надо поговорить. Чимину удаётся поймать Юнги на выходе из кухни. — По поводу? — У нас был секс. Дважды. — Он показывает на пальцах в угоду вероятности, что друг лучше воспринимает информацию глазами. — По количеству оргазмов даже больше… — Юнги! Чимин нарочно опускает формальное «хён», чтобы подчеркнуть интимность сжавшихся границ между ними. Какого чёрта он шутит? Речь идёт о серьёзных вещах. — Я опаздываю, — пасует Юнги и не меняет траектории движения. Чимин загораживает путь рукой. — Куда? Воскресенье. — По-твоему, я выхожу из дома только на работу? — Да. — Ну, к твоему сведению, сегодня я иду на прогулку. — Под остатки дождя? — Всего лишь лёгкая морось. Чимин склоняет голову набок и поднимает левую бровь. «Ты сейчас серьёзно?». — Успеется, — говорит он вслух. — Сперва нужно обсудить кое-что важное. Повисает долгая тишина. Юнги смотрит внимательно, приценивается к имеющимся путям отступления (в дверь не пройти, в окно — не хотелось бы); сдаётся: — Ладно. Валяй. Разрешение на диалог придаёт сил. Чимин набирает полную грудь воздуха и задаёт мучивший с момента первого секса вопрос: — Что дальше? — В каком смысле? — Что будет дальше между нами? — Дружба, как и раньше. — Напомню в тысячный раз: мы переспали. — Это что-то меняет? — Юнги! Хочется сделать ещё один глубокий вдох, но на этот раз для того, чтобы перестать дышать вовсе; уйти с запасами под воду, не всплывать, пережидая. — Объясни ещё раз: в чём проблема? Чимин чувствует себя идиотом, потому что вынужден предъявлять очевидные факты: — Друзья не занимаются сексом. Юнги вальяжно прижимается к стене и изображает удивление: — Разве? А я думал, если два человека способны совмещать дружбу и секс без отвлечений на глупости вроде сантиментов, — на этом моменте Чимин сдерживает чудовищной силы желание закатить глаза, — то подобного рода связь имеет право на существование. «Глупости вроде сантиментов», — повторяет Пак. До чего же это в его стиле. Оскорблять значимость чувств, насмехаться над ними, а потом рыдать на столе во время оргазма, оправдываясь повышенной чувствительностью и неприлично долгим отсутствием секса. Знаем такое, проходили — чистая физиология, ничего больше, ага. Но откуда тогда слёзы? Откуда проявление слабости на покрасневших щеках? Чимин цепляется за начало реплики, чтобы сделать акцент на ошибке, которую Юнги неосознанно допускает: — Вот именно: «Если два человека могут». Хён хмурится. — Ты — нет? — Я — нет. На том могли бы и закончить. Что тут ещё добавишь? Но теперь уже Юнги хочет продолжить разговор. По чистой случайности он находит среди реплик то, что пугает его гораздо больше, чем необходимость признать случившееся. Он спрашивает робко, трусливо, потому что боится, что получит нежелательный ответ: — Так ты… — Нет, не влюблён, — предвосхищает Чимин. — Но это может случиться, если мы продолжим. — Тяжёлый выдох. — Пойми, для меня секс — не просто биологическая потребность. Для меня это скорее способ социального взаимодействия, попытка доставить удовольствие через проявление физической заботы. Возможность установить эмоциональную связь, если хочешь. — Он убирает руку, уже не страшась, что Юнги убежит и продолжает: — Я не могу бездушно трахаться, а потом отпускать партнёра на посиделки с кем-то другим, зная, что внутренние терзания он будет изливать другому человеку. Зачем мне тело без метафизической составляющей? Не смогу отпустить, всё равно ревновать буду. — Но меня сейчас не к кому ревновать, — зачем-то напоминает Юнги. — Я совершенно свободен. — А если это изменится? Если кто-то появится — что тогда? Непринуждённое пожатие плечами. — Прекратим заниматься сексом. Вот и всё. Чимин качает головой. «Вот и всё». До чего же у Юнги всё просто. Наверно, легко жить, не утруждая себя чувствами вроде любви или привязанности; поддерживать огонь внутри лишь для фундаментальных принципов. — Не хочу быть парнем для секса на время отсутствия «настоящих» отношений, — говорит Пак. — Тебя такая роль оскорбляет? — Скорее разочаровывает. Я нуждаюсь в другом. Как только он это говорит, то понимает, что слова отзвучали ужасно неправильно, двояко: как будто с просьбой, с глупой надеждой. Но Чимин ни на что не намекал — ему от Юнги ничего не нужно. Друг смотрит сконфуженно, виновато. Произносит, страшась задеть: — Но я не хочу с тобой отношений. — Знаю, — спокойно отвечает Чимин. — Я с тобой тоже. Однако ответ Юнги не успокаивает. Его гложет стыд, он стремится объяснить позицию, чтобы избежать недопониманий: — Не пойми неправильно: ты мой лучший друг, я ценю наше общение, но как партнёры мы настоящая катастрофа. Грустно или нет — Чимин с ним солидарен. Нельзя найти в этом мире более неподходящих друг другу людей. Экстраверт и интроверт; душа компании и мизантроп; мечтатель и реалист; почитатель солнца и любитель дождливой погоды. Чёрт возьми, они не могут даже решить, какой фильм смотреть, когда проводят вечер вместе, о чём вообще разговор? — Тогда нам стоит провести черту прямо здесь, — объявляет Пак. — Потому что есть лишь два варианта: быть друзьями или быть друзьями с привилегиями. На второе я не согласен. Значит, остаётся первое. Юнги жуёт губы изнутри, сдирая эпителий зубами. Он медлит, отвечает не сразу, словно некая мысль не позволяет согласиться моментально. Навязчивая идея? Преждевременная скорбь по ушедшему? — Ладно, я тебя понял, — отвечает он наконец. — Больше никакого секса без обязательств. Прости, я почему-то думал, что ты тоже хотел лишь расслабиться. Чимин качает головой. — Хён, я хотел, чтобы расслабился ты. Это другое. Юнги отводит взгляд в сторону. Боится показать, что смущён полученным ответом? — В общем, — говорит он, чтобы спрятать внезапную неловкость, — если вдруг передумаешь, дай знать. Я всегда готов заняться ни к чему не обязывающим сексом. Яркая шутка с показательной несерьёзностью, чтобы скрыть разочарование. Чимин присматривается и понимает: вот оно что — Юнги понравился секс. На губах невольно мелькает улыбка (как глупо и самодовольно). Разумеется, ему было приятно получить удовольствие спустя два года воздержания. Необходимость терять всё вновь нещадно удручала. Но что теперь поделаешь? — Учту, — говорит Пак, хотя в глубине души понимает: секс без обязательств его не устроит. — Значит, мы просто забудем о том, что было? — Зачем забывать? — смущённо улыбается Юнги. — Воспоминания довольно приятные. Просто не будем нагружать их избыточным значением. Чимин поджимает губы. Да, само собой. Никаких глупых толкований. Всё это было без подтекстов. — Понял. Рад, что мы поговорили. — Ага. Я тоже. Юнги наконец уходит (убегает, если быть точным), а на душе Чимина почему-то становится скверно и тускло. Вместо долгожданной лёгкости, призванной заменить лежавший на плечах груз ответственности, он испытывает тревогу, которая в сочетании с бесцветной тоской усиливает переживания стократно.

***

И всё-таки это невыразимо сложно — лишиться регулярного секса, перебиваться дрочкой по ночам, довольствоваться просмотром порно, выражающим признательность сомнительного рода пристрастиям, и каждый день при том глядеть на острые колени хёна без возможности к ним прикоснуться. — Неужели преподавателям можно вести лекции в подобном виде? Юнги не сразу понимает суть претензии. Он отвлекается от телефона и поднимает озадаченный взгляд. — Ты о чём? — Рваные джинсы. Свитер крупной вязки. — Вывод: — Неприемлемо. Юнги некоторое время смотрит на него, прежде чем вернуться к телефону и пояснить: — У меня в институте лежит сменная одежда. Чимин перестаёт дышать. Сам того не желая, он представляет, как хён, закрывшись в подсобке, снимает свитер, надевает белую рубашку и медленно — пуговка за пуговкой — покрывает непрозрачной тканью сантиметры медовой кожи. Лицо краснеет, сердцебиение учащается; Чимин понимает, что возбуждается от мысли, что хочет раздеть Юнги. Интересно, существует ли фетишизм, основанный на тяге к лицам в свитерах? Потому что его буквально трясёт, лихорадит, когда он смотрит на шерсть винного цвета и растворяется в картинах низкого градуса. Чимина тянет запустить в него пальцы — сквозь ворс, под кожу, к самой сути потребностей, — добраться до кромки длинной ткани и поднять до подбородка, чтобы обнажить тело. Он хочет Юнги. Сильно. Челюсти сводит, когда он представляет, как вжимает его в диван, вырывая глубокий гортанный стон; как стягивает одежду, оголяет кожу, смотрит в распахнутые глаза. В фантазиях и только в них Чимин позволяет себе даже грубость: сжимает бёдра, оставляя красные следы, заставляет кричать в припадке. Юнги хочется довести до исступления, ведь его лицо в моменты истинного блаженства слишком прекрасно. «Блять, это конечная», — думает Чимин, до боли смыкая веки. Да, теперь его мысль о «сладком хёне» точно имеет сексуальный подтекст. А виноват во всём проклятый свитер! Пак вскакивает с кресла, направляется к выходу и бурчит под нос, попутно собирая волосы на макушке: — Классный свитер, хён. Юнги провожает его непонимающе, растерянно. Чимин, закрываясь в спальне, бьётся головой об стену. Через неделю его посещает идея заняться медитацией. Мантра «я чистое, невинное создание, страсть не способна затуманить мой разум» штурмует подсознание, пока тело ищет выход в осознанном воздержании от мастурбации (Чимину видится полезным намеренный отказ от поощрения больных сексуальных фантазий, кончить без которых он всё равно не в состоянии). Однако ни духовные практики, ни физическое надругательство над живыми потребностями организма не помогают избавиться от навязчивой идеи повалить хёна на диван и вежливо попросить разрешения трахнуть. Даже хуже: изучение внутреннего «я» приводит Чимина к раскрытию таких страшных тайн и глубоко засевших комплексов, что в какой-то момент он понимает — дальнейшее изучение себя может привести к чудовищным последствиям. Хотел как лучше, получилось как всегда. Он ковыряет палочками несчастный ужин и насильно побуждает мозг заняться размышлениями о практической части диплома, когда слышит хриплый голос Юнги: — Эй, ты в порядке? — Поднимает глаза, видит обеспокоенное лицо. — Выглядишь неважно. — Да, всё хорошо. Просто немного запарили чувства. Юнги прекращает жевать и смотрит на него, нахмурившись. Должно быть, заметил недосказанность, погибающую в воздухе. Неожиданно для Чимина и самого себя он спрашивает то, что вводит в кратковременный ступор: — Это как-то связано с Хвиин? До сих пор переживаешь? Связано ли это с Хвиин? Ох, кто знает, может, и так. Действительно, вдруг стремление Чимина резко сменить курс интереса, погрязнуть в вожделении к другому человеку и заменить грусть похотью и страстью является лишь попыткой выразить спрятанный внутри страх перед признанием: меня бросили, а я до сих пор не смог отпустить. — Я уже не знаю, из-за чего страдаю, — признаётся он, выдыхая. Юнги сочувственно морщится, откладывает палочки в сторону и садится ближе, касаясь его плеча своим. Раньше телесный контакт мог оказать Чимину поддержку, но сейчас он скорее вынуждает испытывать неловкость. — Если что-то случилось, — говорит Юнги, — можешь со мной поделиться. Я готов помочь советом. — Ничего не случилось, хён. Учёба вымотала. Накрыло эмоциональным истощением. Обрывочно, резко, фальшиво. Чимин говорит, а сам не верит в собственные слова. Учёба всегда была проблемой, да, но она никогда не стояла комом в горле, мешая наслаждаться вкусом жизни. Юнги ожидаемо не верит в оправдание и говорит так, что Чимин чувствует: хён всё понимает. — Пообещай, что хорошенько расслабишься после сдачи диплома. Видимо, это в порядке вещей — врать без капли смущения, зная, что тебя давно раскрыли. — Обещаю. За чисткой зубов Чимин по привычке начинает разговор с отражением. «Это всего лишь недостаток секса» — «Да, но раньше, когда Хвиин уезжала домой на каникулы, ты спокойно обходился без секса неделями. Что изменилось?» — «Хвиин уехала не на неделю, а навсегда. Я прекрасно понимаю это» — «А хён?» — «А что хён?» — «Он никуда не уехал» — «Да лучше бы он даже не приезжал!». Чимин сплёвывает зубную пасту и полощет рот холодной водой. Отражение опять заговаривает язвительным тоном: «Хён почему-то не кидался на тебя, хотя жил без секса довольно долгое время» — И это вылилось в то, что спустя два года воздержания он набрался алкоголя и попросил трахнуть себя на столе! — возмущается Чимин, а потом осознаёт, что сказал это вслух. Своему отражению. Внезапное принятие невменяемости: — Блять… Серьёзно, всё куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. У Чимина была девушка, он состоял в отношениях, Юнги бы не посмел оказать сексуальное давление, даже несмотря на дичайшую неудовлетворённость, державшую в плену долгие месяцы. И вообще, никто из них никогда не мечтал прикоснуться друг к другу по-особенному. Друзья как друзья, живут вместе — вот и вся химия. Чимин видел хёна исключительно как друга, никогда не воспринимал в романтическом ключе, не мечтал о большем. Однако стоит подумать об этом, как в голове всплывает ситуация, которая неплохо так противоречит данному высказыванию. Один маленький секрет, о котором знали только Чимин и его близкий друг Чон Чонгук. Это случилось три года назад, когда они жили вместе в общежитии. В особо ленивый день им пришла в голову идея устроить ночные посиделки с алкоголем и задушевной беседой. Никакого шума, никакой вакханалии — только вино, два бокала и телефон с глупой игрой «Правда или действие». — О, вот это интересный вопрос, — говорит Чимин, держа в одной руке телефон, а в другой бокал с красным полусухим. — «Возбуждал ли вас когда-нибудь мужчина?». Чонгук делает глоток (напивается уже вне контекста игры) и лишь надменно дёргает бровью. — М-да, очевидно эта игра была создана для натуралов. Гея таким вопросом не удивишь. — Именно поэтому я перефразирую для тебя. — Чимин хищно улыбается. — Назови имя последнего мужчины, на которого у тебя вставал. Чонгук закатывает глаза. Возможно, его не устраивает лишь выбранная Чимином формулировка. Он однажды сказал: «У тебя вместо рта вульгарная помойка», — и в каком-то смысле был прав. — Не было такого. — Что? — Я пока не испытывал физического влечения к кому-либо. — В смысле? А как же Намджун? — теряется Пак. — У меня на него краш, а не стояк, я уже говорил. Это немного другое. Да, он классный, я им восхищаюсь, считаю красивым, обаятельным, умным, но вовсе не хочу из-за этого тащить в постель. — Пак смотрит на друга во все глаза, пытаясь осмыслить: неужели это возможно — восхищаться кем-то без желания трахнуть? — Лучше ты ответь на вопрос, — говорит Чонгук. — Что? — Тебя когда-нибудь возбуждали мужчины? — Чонгук профессионально переводит стрелки, а Чимин профессионально на это ведётся. Он хлопает глазами и пытается понять, в какой момент игра пошла против правил. — Для натурала вопрос звучит более провокационно. — Сейчас даже не моя очередь. — Боишься отвечать? — Чимин открывает рот, но не успевает проронить ни слова, потому что друг, ухмыляясь, говорит за него: — Ладно, забей. Всё равно знаю, что это Юнги-хён. Пак возмущён до предела. Он хочет воскликнуть: «Клевета!», — но вовремя останавливается, потому что принимает неизбежность истины. — Ну да, это Юнги-хён… — Я знал, что вы не просто друзья. — Мы друзья! — противится Пак. — Просто… Хорошо, я тебе расскажу, но в обмен попрошу обещание, что ты не станешь трепать об этом направо и налево. Договорились? Чонгук зашивает рот жестом, словно это к чему-то обязывает, и готовится внимать. Чимин качает головой, ругая себя за усиленную алкоголем болтливость, садится удобнее, начинает: — В общем, когда мы с Юнги только познакомились, я очень хотел влиться в преподавательскую тусовку. По-моему, даже рассказывал, что некоторое время думал после окончания бакалавра пойти в магистратуру, чтобы преподавать у первокурсников, как и он. Ну, ты помнишь: все девчонки нашей группы пищали от восторга при виде молодого практиканта Мин Юнги. Под его взглядом не кончали разве что асексуалы. Я тоже хотел такой популярности! Ещё и Намджун добивал остатки выживших. Вон, даже ты запал. — Чонгук смотрит взглядом «убью», но Чимин не обращает внимания. — Короче, преподавательский состав у нас был что надо. Я тоже хотел цеплять студенток, как они. Я же не знал, что через месяц в моей жизни появится Хвиин, и все девушки мира потеряют значение. Так вот. Однажды я уговорил Юнги позвать меня на день рождения Намджуна. Там было так много преподов с универа, я пытался со всеми заобщаться. В конце вечера именинник исполнял какую-то пьесу — что-то из Ференца Листа, не знаю, — а я решил записать это на видео. Ты знаешь, я снимаю всё подряд. Но позже, когда я пересматривал это в общаге… Давай я тебе покажу. — Он достаёт из кармана телефон, находит необходимое видео, включает. Чонгук наклоняется вперёд и внимательно смотрит, в какой-то момент даже улыбаясь. — Теперь понимаешь? — спрашивает Чимин. Чонгук отрывает взгляд от экрана. — Ой, прости, я всё видео смотрел на Намджуна. — Чимин закатывает глаза. Ну, разумеется. Чего ещё он от него ждал? — А Юнги-то здесь при чём? Пак тычет пальцем в задний план и помогает Чонгуку расставить приоритеты. Друг смотрит видео ещё раз, но на этот раз акцентирует внимание на другом преподавателе. — Он же просто сидит на диване и слушает. — Знаю, — хнычет Пак. — Но его свитер… Как объяснить другу, что его буквально трясёт, когда он видит, как худое тело утопает в голубом свитере оверсайз? Как объяснить, что ноги не держат, когда он всматривается в лицо и на восьмой секунде видео различает мелькнувшую на лице улыбку? — Значит, — аккуратно начинает Чонгук, — ты дрочил на Юнги-хёна? — Я не… — хочет сказать Чимин, но тут же осекается. Ему попросту нечем себя оправдать. — Да, но всего раз. — Боже мой! — восклицает Чонгук. — Это у тебя со всеми друзьями так? На меня тоже будешь дрочить, если свитер надену? Он у меня, к слову, есть. — Что за хуйню ты несёшь? Он достаёт телефон и открывает галерею. Изменения в расписании, конспекты, скриншоты из научных статей. Долго листает фотографии в поисках того самого видео и наконец находит; убавляет звук, залезает под одеяло, включает воспроизведение. Это сложно объяснить: светлая кожа, чёрные отросшие волосы и свитер небесно-голубого цвета в сочетании с умиротворённым выражением лица создавали ауру релаксирующей нежности. Чимин не понимал, отчего так крутило внутренности, когда он смотрел на его тело, отчего горела кровь, когда замечал улыбку на проклятой восьмой секунде. Время шло, а тяга к запечатлённому образу не исчезала. Чонгук тогда правильно поставил вопрос: «На меня тоже будешь дрочить, если свитер надену?». Нет, не будет. Чимин не помешан на свитерах, значит, дело в другом. Его возбуждает сам Юнги, и нехватка секса тут ни при чём. У него тогда не было девушки, и он не знал, что у хёна есть парень. Поэтому на одну секунду — всего на секунду! — позволил себе представить, что их общение может привести к чему-то большему. Всего один раз. «Классно вчера посидели. Знаешь, с преподами, оказывается, не так уж и скучно. Не хочешь сегодня снова куда-нибудь сходить? Можно в кино. Я давненько там не был» — «Чимин-и, не огорчай. Хватает и твоих заигрывающих одногруппниц» — «Ты такой глупый, хён! Я всего лишь позвал на дружескую прогулку» — «Ну ладно. Прости. Видимо, привык отшивать студентов» — «Почему ты так категорично их отшиваешь? Неужели никогда не возникало соблазна переспать хоть с одной?» — «Нет, не возникало» — «Как так?» — «Всё очень просто: я в отношениях». Кажется, это сидело в нём с момента их знакомства. Лёгкое, ненавязчивое напряжение; влечение. Однако после слов о Джебоме, Чимин запретил себе какие-либо мысли сексуального плана относительно Юнги. Наложил табу, запечатал желания, спрятал всё в папку под паролем. Через месяц появилась Хвиин — и тогда влечение к хёну вовсе обрело смехотворный характер. После стольких дней, Чимин почувствовал, как страсть отступила, и голову накрыли иные чувства. Да, он всё ещё хочет Юнги, но хочет теперь по-другому: нежно, трогательно, почти неосязаемо. И он не собирается осуждать себя за то, что убирает телефон в сторону, залезает рукой под бельё и трогает, кусая губы от стыда и горького наслаждения. Так приятно отпустить мысли, снять запреты и позволить себе быть честным хотя бы с собственным рассудком. В этой комнате никого нет — незачем притворяться. Но сегодня фантазия заходит дальше обычного: вместо того чтобы мечтать о Юнги, Чимин представляет, что сам стал им, и пытается ублажить себя так, как стал бы его ублажать. Влезает в чужую шкуру, жаждет отдаться самому себе — наверно, это психически нездоровое поведение, но ему так хочется доставить Юнги удовольствие, просто показать: со мной может быть хорошо. Он водит по всей длине снова и снова, представляет кадры из видео под закрытыми веками. Так легко на секунду забыть о проблемах, отключить размышления о прошлом и будущем, представить, что близость вновь возможна; мысленно её прожить. Юнги ведь совсем рядом, за стенкой. Чего стоит зайти в комнату и сказать: «Хён, извини за навязчивость, но можно тебе отсосать?». Тело зудит от желания. Всё опять сводится к одному: Чимин, кажется, умеет стараться лишь для других. Забота о себе его не волнует. Ему так нравится заставлять улыбаться кого-то другого. «Попроси меня, пригласи в свою постель, умоляй в ней остаться — я на многое пойду, чтобы ты не пожалел об этом». Сама по себе мастурбация ничем не примечательна. Водишь рукой, сжимаешь чувствительные участки, надеешься на фееричный исход. Возбуждает не тривиальный механизм, возбуждают фантазии, в которых Чимин увязает, словно в густом сиропе. Каждый раз картинки спешно сменяют друг друга, определяя, каким будет конец: чем отчётливее образ, тем сильнее накроет. Он видит лицо Юнги, видит голубой свитер, толкается в ладонь, стараясь дышать незаметно, тихо, и вздрагивает всем телом на особо ярких моментах. Чимин вспоминает слова хёна: «Ты же не думаешь, что я не дрочил эти два года?». Возбуждение усиливает внезапный вопрос: интересно, сколько раз Юнги ласкал себя в соседней комнате, пока Чимин засыпал на кровати? Сколько раз он сдерживал стоны, хоронил внутри звуки, чтобы... Чимин не выдерживает, закрывает рот свободной рукой и кончает, ощущая, как по лицу стекает единственная слеза — прямо как у Юнги в их первую близость. «Так вот, что ты чувствовал? — думает Чимин. — Тебе тоже было запредельно хорошо и вместе с тем ужасно тоскливо?» Потому что голый секс без чувств не помогает забыть об одиночестве. Наверно, Юнги об этом хорошо знает. Просто врёт, чтобы не позволить себе обнажающее признание: «Да, «глупые сантименты» тронули и моё сердце». Всё даже хуже, чем до секса во время грозы. Теперь они поговорили, а легче совсем не стало. Они приняли решение, но Чимина оно не устроило. Привёл ли разговор хоть к какому-то результату? Ни о каком компромиссе не может быть и речи, ведь по итогу оба остались недовольны. Так чего же на самом деле хочет Чимин? Неужели всё-таки отношений? Неужели глупых совместных воспоминаний, сдобренных чувственным сексом перед сном? Даже если так — Юнги этого не хочет. Ему нужен секс без обязательств, а этого не хочет уже Чимин. Замкнутый круг. Они застряли. Кому-то придётся отступить. Кому-то придётся пойти на уступки, чтобы облегчить жизнь другому. Юнги никогда этого не сделает, он предпочтёт страдать вдвоём, нежели в зыбком одиночестве. Чимин же по своей природе готов на многое ради близкого человека. Даже пожертвовать собственным спокойствием. Ведь на деле всё не так страшно: он тоже может получить, что хочет — секс и воспоминания. Не будет только обещаний. Да и с чего он решил, что может влюбиться в Юнги? Они знакомы четыре года, и пока никаких намёков на любовь к равнодушному хёну у Чимина не возникло. Только лёгкое влечение и дружеская привязанность, никаких глубинных чувств. Так почему бы не переждать трудные времена в одной постели, а потом пойти каждый своей дорогой и начать другую жизнь? Он оказывается на пороге уютной комнаты, когда часы показывают без пяти полночь. Юнги сидит за столом в одной футболке и читает отчёты по лабораторным работам; появление Чимина замечает не сразу. — Хён. — Голос слабый, в горле пересохло от страха. Чимин мнётся, скребёт дверной проём, пытается не смотреть на голые бёдра друга. — Предложение ещё в силе? Сонный и уставший Юнги не слышит намёков. Он продолжает делать пометки на полях и спрашивает, не поднимая головы: — Какое? Чимин облизывает губы. — Секс без обязательств. Вот теперь Юнги перестаёт писать. Хмурится, поднимает взгляд, долго смотрит в упор, пытаясь понять, насколько Чимин серьёзен. — Ты передумал? А что случилось со страхом перед чувствами? Пак обнимает себя за плечи. В комнате хёна ему вдруг становится холодно. — Думаю, смогу их победить. Они молчат долгое время. Юнги смотрит на него, бесконтрольно щёлкает ручкой, не знает, что сказать. — Ты хочешь заняться сексом прямо сейчас? — выбирает он среди тысячи вариантов. — Я не уверен, что моя работа… — Нет-нет! — перебивает Чимин. — Я лишь пришёл предложить на будущее. Просто хотел сказать: если что, знай — я не против. Внезапное предложение полностью отключает Юнги от реальности. Он хлопает глазами, сидит с полуоткрытым ртом и молчит растерянно. Разве он не этого хотел? Разве не этого добивался? Чимин начинает думать, что совершил глупость. Опять. — Учту, — наконец отвечает Юнги, возвращаясь к тетрадям. Пак мнётся, не спешит уходить. Он хочет попросить ещё кое-что, но не знает, может ли рассчитывать на такое количество доброты в один вечер. — Я хочу ещё кое-что попросить. — Юнги вновь поднимает голову. — Можно поспать у тебя в комнате? Только сегодня. Кажется, мне не хватает моральной поддержки. Я просто хочу полежать рядом с кем-то. Ты даже не заметишь моего присутствия. Ещё одна долгая пауза. Ещё один залп автоматической ручкой. — Да, конечно. Оставайся. Можешь спать под моим одеялом, я достану запасное. — Спасибо. Чимин забирается на кровать, кутает себя в кокон, а Юнги двигает настольную лампу так, чтобы её свет не попадал на подушку. — Свет не мешает? Мне нужно проверить ещё несколько тетрадей. — Всё хорошо. Я смогу заснуть и так. Но он не засыпает. Он закрывает глаза и ждёт момента, когда свет исчезнет, а кровать прогнётся под чужим весом. Это случается нескоро. Сперва Юнги заканчивает с проверкой, копошится в шкафу и уходит в душ, возвращаясь лишь через долгие минуты. Чимин дышит глубоко, размеренно, пытается притвориться спящим. К его удивлению, Юнги не достаёт запасное одеяло, он залезает с ним под одно, прижимается вплотную, чтобы сохранить тепло, и обнимает за талию (неосознанно). Чимин чувствует слабость и наконец засыпает, когда нос, выпускающий горячее дыхание, касается его шеи.