Hostage

Чимин вобрал в себя всё самое ужасное в представлении Юнги: гены неугомонного жаворонка и неусидчивость отбитого экстраверта. Но, стоит отметить, в шесть утра после тревожной ночи он проснулся не по этой причине. Из соседней комнаты, словно из другой реальности, доносилась раздражающая зацикленная мелодия. Чимин дал ей сходу только два определения: «пошлая» и «что-то напоминающая». Немного размышлений, немного ленивых со стороны недавно разбуженного сознания усилий, и удаётся откопать в голове ассоциацию с собственным будильником. Открывает глаза, видит Юнги, постепенно возрождает в памяти события прошлого вечера. Да, точно, он попросился остаться на ночь, потому что испытывал опустошающую тоску. «Пьяного секса не было — и на том спасибо», — думает он, вылезая из-под одеяла. В конце концов, Чимин достаточно умён, чтобы сообразить о необходимости выключить будильник до того, как хён проснётся и порежет его на куски гневным взглядом. А спать после будильника уже не хочется. Чимину, вообще-то, никуда не нужно, он планировал ранний подъём лишь для того, чтобы сесть за диплом с первыми лучами солнца. Но сейчас у него для работы ни желания, ни… Да, в общем-то, только желания и нет. А разве нужны для прокрастинации ещё какие-то причины? Чимин набирает стакан воды, возвращается в комнату хёна (должно быть, по рефлексу) и тут же замирает на пороге. Приваливается к стене, широко улыбается, наблюдает, как оставленное на пару минут тело, используя возможности поверхностного натяжения, распределяет себя по кровати. Глоток, всё ещё пристальный взгляд и звук нового будильника — теперь играет телефон хёна. Чимин хочет засмеяться, но тут же давится, когда друг, не открывая глаз, наобум шлёпает по тумбочке и отключает сигнал с первой попытки. — Ого. Впечатляет, — говорит он, откашлявшись. Юнги в ответ стонет, но не от удовольствия — от душевной боли. — Сука. За что? Я никуда не хочу. Он говорит жалобно, плаксиво. Чимин хочет поддержать, но вместо этого холодно отрезвляет: — У тебя лекция. — Можно я её пропущу? — Не-а. Ты преподаватель. — Слышится новый стон, на этот раз более отчаянный. — Давай, поднимайся. Он садится рядом (находит единственный островок кровати, не занятый вездесущими ногами) и убирает стакан на тумбочку. Юнги, перевернувшись на спину, хмурит брови, но глаза так и не открывает. — Через тридцать минут сработает второй будильник, — сообщает он, едва шевеля губами. — Встану после него. — Вот это я понимаю разброс. А почему промежуток между сигналами такой огромный? — Потому что мне нравится после первого будильника смотреть на время и радоваться, что можно спать ещё. — Ну, сейчас ты не выглядишь радостным. — Это потому, что ты крадёшь мои драгоценные минуты. Из Чимина вырывается громкий смех, но он тут же виновато закрывает рот ладонью. — Понял. Приму к сведению. «Приму к сведению и продолжу с большим усердием». Он смотрит хёну прямо в лицо, знает, что тот ни за что на свете не откроет глаза, чтобы поймать взгляд и ответить не менее упрямо; маскирует улыбку, кладёт руку на обнажённое колено и медленно, невесомо ведёт, желая уничтожить равнодушие щекоткой; гладит лишь кончиками пальцев — если отнять на миллиметр, чувство контакта исчезнет. Юнги нервно дёргает бедром, предупреждая: — Чимин-а… — Мне скучно, — оправдывает себя Пак. Он уже благополучно забыл про диплом, который ждёт его за стенкой, и отдался безудержной игре в витиеватые намёки. Юнги открывает рот, чтобы озвучить предложение, но Чимин заранее отсекает: — Только попробуй заикнуться про телефон — сразу убью. — Я хотел предложить сон, — улыбается хён так нежно и мягко, что щёки Чимина моментально краснеют (не от смущения — от нахлынувшего восторга). — А чем заканчиваются твои игры в телефон, я хорошо запомнил: они заводят, и ты начинаешь приставать к невинным хёнам. Чимин прекращает скользить рукой, склоняет голову набок и укоризненно смотрит. — Прошу прощения? А ничего, что это ты приставал ко мне во время грозы? Юнги чешет лоб и пытается вспомнить события двухнедельной давности. — Блин, точно. Это был я. Чимин качает головой. Хотя бы это признаёт — уже неплохо. И что ещё за «невинные хёны»? Это так в представлении Юнги выглядит невинность? С поцелуями в шею и рукой, хватающей за член? Готовность «спящего» друга вести диалог и отзываться на прикосновения распаляет интерес. Он двигается ближе, возвышается над телом и целует в колено, ожидая более красочной реакции. Однако у Юнги только внезапный ветер на ресницах и неровная морщинка где-то в межбровном пространстве. Чимин не отчаивается, целует внутреннюю часть бедра, заползает на кровать босыми ступнями и удобно устраивается между худых ног. Юнги невнятно стонет — всё ещё недовольно, но уже с ноткой предвкушения, — и «случайно» разводит ноги шире. Чимин чмокает без притязаний, хочет вырвать из полудрёмы. Сквозь окно в комнату пробиваются лучи солнца, и он благодарит их за то, что они с бережной заботой обрисовывают черты желанного хёна. Как можно спать в такую погоду? Долгожданный солнечный день после череды пасмурных будней. Утро создано для того, чтобы им наслаждаться — лучше в постели и без удушающего сна. Чимин аккуратно спускает край чёрного белья, проводит носом по коже и присасывается к основанию члена. Юнги делает глубокий вдох, скрещивает руки на лице, закрываясь то ли от света, то ли от нахлынувших эмоций. Чимин очень этого ждал. Он представлял неоднократно, как будет ласкать хёна, чтобы увидеть выразительную слабость на лице. Но зачем Юнги прячется за руками? Неужели не знает, что его покрасневшие от притока крови щёки вызывают в сердце Чимина неугасающий трепет? Эстетика чувственного поражения; очарование. Губы хёна раскрыты, хотя он не стонет, язык появляется всего на секунду, чтобы увлажнить пересохшие уголки; не дышит, проваливается в неизвестность, замирает. Чимин берёт у него в рот и с первой же секунды пытается сделать это как можно глубже. Старается, ныряет в омут практики, жаждет научиться делать так, чтобы из глаз Юнги снова брызнули слёзы. «Тебе нравится?» — «Да» Он всегда вспоминает именно эту связку реплик, потому что кажется, будто она лучше других выражает настоящее отношение хёна к происходящему. К тому же, как раз после неё Чимин решился впервые поцеловать, после неё смутился той близости, в которой они оказались (неважно, что до этого Юнги успел кончить под ним дважды). Один вопрос — один ответ, и каждое слово имеет равный вес значимости. Чимин выпускает член изо рта, гладит влажную кожу, размазывает слюну. Вновь прикасается губами, но теперь только к головке, из-за чего Юнги дышит часто, шумно и всё-таки убирает руки от лица. Теперь Чимин может видеть, как ломаются брови и румянится кожа. Юнги физически наслаждается, а Чимин имеет возможность за этим наблюдать — что ещё может быть нужно? Он не знает, хочет ли, чтобы Юнги запустил пальцы ему в волосы. Чимин оптимист, Чимин всегда трактует ситуации лучшим из возможных способов, и потому сейчас решает, что Юнги не прикасается к нему, потому что желает наслаждаться результатом его решений. Пусть он не так хорош, пусть только начинает набираться опыта, но Юнги, кажется, не замечает в силу давно позабытых впечатлений, что эффект может быть ярче. Чимин снова заглатывает, пускает глубже, и в какой-то момент почти задыхается, однако не прекращает сосать. Он гладит половинки хёна, между делом касаясь входа, и навязчивое желание засунуть внутрь хотя бы один палец преследует его бесконтрольно. Итог: сдаётся, проникает большим пальцем на одну фалангу — только чтобы подразнить — и нежно оглаживает сухие стенки изнутри. Юнги всё-таки запускает пальцы в волосы, но делает это не от жажды контроля, а от необходимости выразить силу испытываемого удовольствия. Время течёт быстро. По ощущениям момент утренней радости не длится дольше пяти минут, однако сигналы вселенной намекают на влияние иных систем измерений. Юнги сжимает пальцы на ногах, непроизвольно толкается навстречу, из горла вырывается предупреждение: — Сейчас… Чимин понимает без продолжения, снимается и доводит рукой. И как раз в тот момент, когда Юнги выгибается в спине и кончает себе на живот, в их безмятежную, солнечную реальность врывается резкий звук — «долгожданный» второй будильник. Чимин вздрагивает от неожиданности, сильнее сжимает пальцы, а Юнги из-за этого дрожит, испытывая сверхчувствительный прилив ощущений. Теперь уже с первой попытки отключить звук не получается — меткость дрожащих рук проиграла. Несколько секунд хён лежит на кровати и пытается привести дыхание в норму. Вновь прячет лицо, но почти сразу двигает ладони ко лбу, отбрасывая чёлку; открывает глаза, не моргает — свершилось. Чимин тянется наверх, чтобы лицезреть красоту ясного взгляда, ложится рядом, прижимаясь. Когда он это делает, то чувствует нехилый заряд тока, пробегающий по всему телу; стонет. Опускает взгляд и замечает, что касается Юнги твёрдым членом. Подумать только, ему удалось возбудиться, пока он отсасывал. — Помочь? — спрашивает хён, гладя по волосам. Чимин прячет лицо в основании шеи и крепко жмурится. Ему кажется, что он может кончить от одного лишь вопроса, заданного пережившим оргазм голосом. — Тебе же на работу пора. — Чимин-а, — хрипит Юнги всё ещё сонно и возбуждённо. Его пальцы опускаются с затылка на плечи, губы шепчут в макушку: — У меня есть ещё третий будильник. Приступ смеха нагло обрывают, накрывая член ладонью. Юнги помогает дойти до блаженства, упасть в горячую ванну чувств вместе с ним, а Чимин срывается слишком быстро, кусает за плечо в конце. Хён смеётся (ему-то никто не запрещал), и вибрация его голоса отдаётся мурашками по телу. Только на третьем будильнике Чимин вслушивается в текст и запоздало осмысляет лирику на английском: «Так звучит конец света». Ну конечно, что ещё там могло быть? Выбор строчки для будильника отлично иллюстрирует суть хёна. Позже, на кухне, Юнги готовит завтрак и проявляет невероятную активность, чем удивляет Чимина. Тот наблюдает со стороны и не может сдержать комментария: — Пиздец тебя накрыло. — Что? — не понимает хён. Он спрашивает с улыбкой, которая долго ещё красит его лицо. — Ты весь светишься. Я ни разу не видел тебя таким ранним утром. Юнги данный факт нисколько не смущает. Он продолжает улыбаться, попутно играя с оркестром посуды. — Ну, я удовлетворён. Это приятно отзывается во всём теле. — На втором курсе, когда ты вёл у нашей группы первую пару, довольным мы тебя ни разу не видели. Что, неужели Джебом не справлялся? Ну вот, после произнесения вслух звучит ужасно неловко. Чимин чувствует укол вины за дерзость, играющую в словах высокомерно и ревностно. Он опасливо смотрит на хёна, но тот продолжает перебирать посуду, нисколько не изменившись в лице. — Мы редко занимались сексом по утрам, — отвечает он сухо. — К тому же, если помнишь, тот год был последним в наших отношениях. Мы уже не проявляли особого интереса друг к другу. — Прекращает взбивать яйца, поворачивается к Чимину и неожиданно добавляет: — Блин, мне хочется продолжения. Я кончил всего раз. Резкая смена заявлений вынуждает Чимина нервно дёрнуть ногой и ударить по столу. Теряясь в догадках, он смотрит невинно и уточняет: — Ты хочешь заняться сексом прямо сейчас? — Не успею. Мне выходить через тридцать минут. Но теперь буду думать об этом всю рабочую смену. Чувствую себя механической игрушкой, которую завели и оставили ждать в коробке. Чимин облизывает губы, почему-то тоже улыбается. — Прости. Надеюсь, ты не будешь из-за этого кидаться на студентов с просьбами деликатного характера. Юнги смотрит мимолётно через плечо, фыркает. — Если бы я был настолько неразборчив в выборе партнёра, то не жил бы без секса больше двух лет. Меня не интересуют связи с любыми. — Чимин перестаёт бить ступнёй по ножке стола и внимательно смотрит. Юнги чувствует заминку, оборачивается. — Что ты так смотришь? — Выходит, я не любой? — спрашивает Чимин. — Разумеется, — довольно резко отвечает Юнги. Кажется, наличие столь глупого вопроса искренне его удивляет. — Ты мой лучший друг. Кому ещё я мог бы признаться: «Я, вообще-то, сильный и взрослый мужчина, но иногда хочу, чтобы меня хорошенько отымели». К счастью, никакую жидкость Чимин в этот момент не потребляет, однако воздухом всё же давится. — Надо же, я думал, статус вульгарной помойки гордо носит только мой рот. Юнги игнорирует замечание, продолжая готовить. Чимин ставит ноги на стул и обнимает колени; думает. За два года после Джебома Юнги никого не нашёл. Кажется, и не планировал. Не умеет быстро сходиться с людьми, как-то даже отшучивался, что состарится в одиночестве и станет тем самым сумасшедшим профессором, который есть в каждом уважающем себя университете. Ведь можно ли представить, что Юнги пустит кого-то в своё сердце? Его интересует постепенное сближение, плавное, путём долгих душевных разговоров. Если хён и завяжет отношения, то это не будет человек из ниоткуда. Скорее кто-то из близких друзей, кто-то, с кем они давно знакомы. Сейчас у Юнги всего три друга: Чимин, Чонгук и Намджун. Но ближе всех Пак, разумеется. Остальные — просто знакомые, лица в статусе «рабочие отношения». У Чонгука есть парень, у Намджуна — девушка. Если так подумать, Чимин единственный человек, с кем Юнги может рассчитывать на перспективу отношений. Вот только сам хён так почему-то не считает. Тепло солнечного света проникает сквозь одежду, согревая; Чимин чувствует, как запекается. Он счастлив прямо сейчас. Видимо, его накрыло не хуже, чем хёна, потому что душа хочет танцевать, тело жаждет носиться по комнате и изображать активную деятельность. Чимин умный мальчик, он понимает, что дело в гормонах, вот только не может решить, связан их чрезмерный выброс с оргазмом или лёгким ощущением влюблённости? В любом случае, эффект ожидаемо сильный, и это позволяет избитой чувствами логике медленно деградировать в наивность: оно того стоило. Риски ради эмоций были оправданы. Всё будет хорошо. Они продолжат заниматься сексом, будут, как и раньше, проводить время вместе, поддерживая друг друга и поощряя в начинаниях. Заметны только плюсы, разве может случиться что-то плохое? «Живи моментом» — девиз на будущие дни. Чимин смотрит на плавные движения хёна и жмурится от яркости исходящего потока. Брызги света уже внутри. Он тоже светится.

***

Открывается входная дверь. Шумно, неловко и спешно в коридоре кто-то сбрасывает обувь. Чимин отрывает взгляд от монитора, видит, как в сторону ванной бежит Юнги. — Я в душ. Чимин, растерявшись, отвечает не сразу: — Хорошо. — После паузы: — Привет? Но его уже не слышат. Доносятся бряканье флаконов, шорох одежды и шум воды. Чимин решает на время забыть и вернуться к диплому, но давно сварившийся мозг усиленно тому сопротивляется. Голова не формулирует ни строчки. Юнги вновь появляется на пороге довольно скоро. Чимин смотрит без осмысления, изучает: влажные кончики волос, футболка, прилипшая местами к мокрой коже (видимо, Юнги наспех обтёр лишь те участки тела, до которых дотянулся рукой), красные щёки, голые ноги. Кажется, под футболкой у него ничего нет. — Занят? — спрашивает хён, дыша часто, поверхностно. — Ну, я диплом пишу, — отвечает Чимин. Хлопает ресницами, тормозит, не понимает суть вопроса; исправляется: — Нет, не занят. — Отлично. Юнги подходит ближе, нажимает на клавиатуре «ctrl+s», чтобы сохранить труды умственной работы (до чего предусмотрительно), и закрывает ноутбук, отодвигая на журнальный столик; залезает на колени. Тяжёлые от воды волосы бьют по лицу, пока хён тянется за поцелуем. Не церемонится, хватает низ футболки и обнажает крепкую грудь. У Чимина не стоит, потому что он вообще не понимает, что происходит. Когда тут возбуждаться, если на тебя залезают в одно мгновение, пусть и делают это в таком виде. Но Юнги готов помочь, он с радостью тянет руку к члену и сжимает сквозь домашнюю одежду; распускает узел шнурков, хочет раздеть. — Я об этом весь день думал, — говорит он, высвобождая из одежды. Чимин опускает веки, когда его целуют за ушком, не дышит. Да, это то, что ему сейчас нужно: слушать полузадушенный бред, возбуждаться от мысли, что хён во время лекции мечтал о том, как залезет к нему на колени и предложит себя в качестве развлечения на вечер. — Это был очень долгий день. Но я выдержал. — Значит, ни на кого не набросился? — Ни на кого не набросился, — подтверждает Юнги. Он оставляет штаны на середине бёдер, свою футболку не снимает, приподнимает только уголок, чтобы обнажить возбуждение и позволить к нему прикоснуться. Чимин хочет поцеловать, но вместо этого лишь гладит и чувствует, как закипает. Он берёт свободной рукой одну из половинок, тянется к дырочке, но не проникает; убеждён: Юнги внутри уже скользкий от смазки. Хён знает, как возбуждать правильно: не действиями, не грубыми захватами — словами. Он целует линию челюсти и шепчет куда-то в кожу: — Если бы ты был сегодня в институте, я бы отдался тебе прямо на столе в перерыве между лекциями. Чимин тихонько смеётся, хотя это не мешает ему твердеть. — Опять на столе? Ответный смешок. — Видимо, у меня к ним слабость. Разговорчивый и откровенный Юнги удивляет. Насколько же сильно он возбудился в ожидании прикосновений, если начал говорить о фантазиях? Опять иррациональные поступки, продиктованные скорее эмоциями, нежели разумом. Его кроет, выворачивает, а он, будто мальчишка, не понимающий основных принципов работы организма, поддаётся уловкам. Футболка с Чимина всё-таки слетает. То, что у хёна особая любовь к крепким торсам, Пак понял ещё во время первого секса. Тогда, на кухне, Юнги целовал его грудные мышцы с таким упоительным самозабвением, что в некоторый момент даже повалился набок, чуть не упав со стола — благо, Чимин удержал. Вот и сейчас Юнги не мог оторвать губы от упругой кожи, натянутой на кости с божественным мастерством. Он лезет в грудной карман и достаёт презерватив, а пока надевает его на вставший член Чимина, друг не ленится сообщить: — Не хочу тебя пугать, но мы не предохранялись во время грозы. Голову включать уже поздно. — Чимин-а, голову включать никогда не поздно. Пак смотрит с засевшим внутри укором: «Хён, ты же лучше меня знаешь, что это не так работает», — но почти сразу теряет ясность мысли, потому что Юнги, хватаясь за спинку дивана, постепенно насаживается. Хён сам задаёт темп. Сперва медленный и глубокий — привыкает к движениям, настраивается, — затем быстрый и обрывочный, словно мелкая строчка по краям одежды. Он закрывает глаза — возможно, так отчётливее чувствует, — а Чимин смотрит на него снизу и старается не пропустить ни единой секунды. Юнги упирается руками в колени, двигается жёстко, дышит надсадно. Его губы дрожат, когда он сжимает их, чтобы удержать чрезмерно откровенный стон. Юнги не боится честных звуков, но некоторые из них даже для него имеют статус «запредельно откровенные». Видеть его в свете ламп и трогать — нежно, заботливо, мягко — лучшая из предоставленных возможностей. Чимин замечает каждое изменение на лице, каждое сокрытое чувство, вжимается в спинку, запрокидывает голову и позволяет хёну использовать себя в качестве источника секса. Ему тоже хорошо, он тоже наслаждается, упиваясь совместными движениями, так что речь идёт об исключительно взаимной выгоде. Кажется, Чимин всё же достал счастливый билет, когда согласился на привилегии. Чего только стоит видеть, как Юнги — равнодушный, пассивный Юнги! — насаживается остервенело и жадно, будто погибает от нехватки выразительности. Сжимает челюсти, ускоряется. Чимин впивает пальцы глубоко в кожу, срываясь. — Прав… — говорит Юнги между рывками. — Ты был прав… Чимин не представляет, о какой правоте идёт речь. Он держит хёна за бёдра, помогает насаживаться, хотя видит, что тот прекрасно справляется и сам; смотрит в глаза, стонет вслух ощущениями. — Ещё чуть-чуть, — шепчет хён, когда кладёт одну руку на плечо. — Ещё… Совсем… Он сжимает бёдра сильнее, хочет кончить без прикосновений, но достичь оргазма не получается. Его чёлка намокает, пот скатывается по вискам; Юнги сдаётся, льнёт к Чимину, прижимается членом к животу и вместе со скачками задевает кубики пресса, что вынуждает стонать громче. Таким честным и откровенным Чимину не приходилось видеть его даже в первую близость. Юнги цепко держится за плечи, совершает последние рывки и кончает. Время в тишине уходит на то, чтобы Юнги смог отдышаться. Он выпускает воздух, прижав голову к груди Чимина, и постепенно возвращается к прежнему состоянию. Возбуждённый, он похож на пьяного — взгляд не фокусируется, мысль не держит каркас. Отрывает голову, заглядывает в глаза, спрашивает: — Ты не успел кончить? — Нет, — отвечает Чимин, ведя пальцем по линии челюсти. Юнги перехватывает руку, аккуратно целует костяшки, тянется к губам и начинает двигаться снова. После первого оргазма он становится куда спокойнее. Насаживается плавно, размеренно, каждый раз позволяет выйти из себя наполовину, чтобы позже впустить обратно до конца; мажет по щеке, горячо дышит. Чимин перемещает руки с бёдер на талию, смотрит в потолок и вспоминает: — В чём я был прав? Юнги мычит, не выпуская изо рта место будущего засоса: — Мм? — Ты сказал, что я был прав. В чём? Юнги отпускает кожу, заглядывает в глаза, отвечает не сразу: — Тебе не понравится. Лучше забудь. — Как мне может не понравиться то, что я прав? — смеётся Чимин. Юнги цокает и толкается резче, выбивая из лёгких остатки воздуха. — Сначала секс — потом разговоры. Приходится согласиться — выбора всё равно нет. Чимин выявляет у Юнги интересные кинки: оказывается, друг тоже любит изучать лицо партнёра во время близости. Он скользит с чётким ритмом, иногда морщится от неудачных движений, но вместе с тем глядит уверенно и трогает пальцами раскрытые губы. Чимин, в отличие от хёна, прятать эмоции за ресницами не привык. Он ловит взгляд, отвечает, показывая, как хорошо себя чувствует, и выливает эмоции в мелодичный звук; гладит спину, чувствует дорожку пота. Юнги сжимает его внутри, тут же получает реакцию в виде шипения. Чимин блаженно вжимается в диван, помогает хёну ускориться и кончает под зорким взглядом. Одним из них руководила страсть, другим — умиротворение. Но смесь всё равно привела к достойному исходу. Юнги лениво сползает и садится рядом. Поправляет футболку, пряча интимные участки. Пак снимает презерватив, вспоминает слова хёна: «…хочу, чтобы меня хорошенько отымели». Почему же всё ощущается так, словно отымели здесь только Чимина? — Так в чём я был прав? — Не успокоишься, пока не узнаешь? — Лукавая улыбка. — В этом весь я. — Ладно, — сдаётся хён. Секс сделал его на удивление сговорчивым. — Помнишь, Чонгук как-то завёл разговор о сексе? Спрашивал, как не облажаться в первый раз. Чимин натягивает бельё, хмурясь. Видимо, Юнги решил начать издалека. — Ну, было дело. — Ты тогда тоже пытался вставить слово. Уверял, что натурал может знать об удовлетворении парня не меньше. К тому же, Чонгук собирался быть сверху, а значит, ему больше нужны были твои советы, нежели мои. Чимин невинно хлопает глазами: «Это я такое сказал?». Подобные провокации тогда были у него в обиходе, не поспоришь, но всё же необъятность самомнения даже теперь его удивляла. — Допустим. — Чимин потихоньку начинает понимать, к чему ведёт Юнги. — В общем, в конце ты бросил фразу: «Хён, я готов трахнуть тебя в туалете прямо сейчас, чтобы доказать свою правоту». Чимин раскрывает рот в неловком «а», потом молчит долгое время и наконец вспоминает: — Подожди, это не тот случай, когда ты ответил: «Зачем в туалете? У меня же есть кабинет»? Юнги смеётся. Чимин не знает, веселит его старая шутка или же ситуация, в которой они по итогу оказались. — Я всегда отшучиваюсь, когда хочу скрыть возбуждение, — поясняет он. — Скрыть что? — Чимин поднимает брови, но реакции на вопрос не следует. — Ты же тогда встречался с Джебомом. — Ага, — соглашается хён. — И это было за неделю до нашего расставания. Понимаешь, — он опускает взгляд, переходит на иную глубину повествования, — мы долго обсуждали то, что у нас происходило. Решение разойтись не было внезапным, я рассказывал, но случай с тобой тоже сыграл свою роль. Я не испытываю возбуждения к другим людям, пока состою в отношениях — не могу, не тянет. Но когда ты бросил шутливую угрозу трахнуть меня в туалете, я осознал: конец всё же настал. Потому что я возбудился от мысли, что могу отдаться кому-то другому. Ты стал индикатором моих чувств, показал, что они себя изжили. Надеюсь, ты не поймёшь всё неправильно. Я тогда не влюбился, да и дело-то, в общем, было не в тебе. — Юнги прижимается щекой к спинке дивана, смотрит Чимину в глаза, что само по себе редкость, и продолжает так же степенно: — Я просто понял, что вновь открыт для чувств к другим людям, понял, что трепет любви исчез, а привязанность отпустила. По факту, моим индикатором мог быть и другой человек, но пошлыми фразами в окружении только ты разбрасывался. — Он шутит, но Чимин не смеётся, не до конца понимая суть признания. Значит, Юнги-хён желал его ещё два года назад? Желал, когда встречался с другим человеком? Это удивляет, потому что знаков Чимин никаких не замечал. Хён всегда относился к нему одинаково, сигналы химической природы не посылал. Так неужели всё это время, а может, и с самого начала, их дружба имела сексуальные подтексты? — К слову, — продолжает Юнги, а Чимин почему-то неосознанно скребёт штаны ногтями; чувствует, что сейчас будет сказано что-то неправильное, что-то ужасное, — тем вечером мы с Джебомом занимались сексом, и под закрытыми веками я представлял тебя. — Что?! — Разнообразием реакций Чимин сегодня не блещет. — Да, — бесстыдно подтверждает Юнги. — Попросил взять меня сзади и представил, как ты всё же решился отодрать меня в туалете. Чимин прячет лицо в ладонях, краснеет (даже после всего, что они сделали) и мотает головой. — Пиздец. У тебя фетиши на грубость. — Не на грубость, — поправляет Юнги, — а на лёгкое проявление власти. И вообще, не хочу ничего слышать от человека, который дрочит на свитера. Ответный выпад заставляет опустить руки и включить наивность. — С чего ты взял, что у меня слабость к свитерам? Юнги фыркает, как старый кот, отвечает: — Ты не особо это скрываешь. Несколько месяцев назад, когда я собирался на работу, ты «ненавязчиво» прокомментировал: «Хочешь вернуться оттраханным или типа того? В таком свитере только на сексуальные неприятности нарываться». Чимин часто моргает, не отвечая. Почему хён так хорошо запоминает его сомнительные фразы? Неужели испытывает от них возбуждение? Он пытается вспомнить ситуацию, о которой идёт речь, но теряется в потоке свитеров, которые Юнги переносил за последний месяц. Чимин щурит взгляд, неожиданно для себя понимает: — Подожди, а то что ты в разгар мая ходишь в свитерах как-то связано с тем… — Юнги тоже щурится, не прерывая зрительного контакта, ждёт, что ему предъявят. Чимин задыхается возмущением, осознаёт: связано. Ещё как связано. Юнги очень хотел, чтобы его нагнули, поэтому использовал все доступные средства. — Ну ты и говнюк! Какой же ты, хён, говнюк! Это сексуальное давление! Он оскорбляет в шутку — не злится, еле сдерживает смех. Ведь как он может испытывать гнев после хорошего секса? — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — улыбается Юнги. И, возможно, это даже правда. Поразительно. Они, должно быть, два извращенца. Или два идиота. Жили вместе и не подозревали о наличии сексуальных фантазий друг о друге. У Чимина в биографии галочка напротив «дрочил на видео с лучшим другом», у Юнги — напротив «представлял лучшего друга во время секса с бойфрендом». Хён закрывает глаза — устал, выразил слишком много, — и Чимин, ничего толком не ожидая, замирает, когда слышит ласковое: — Можно украсть у тебя завтрашнее утро? Желание не поддаться наивным грёзам выражает бунт в виде резких слов: — Вау, это ты так деликатно просишь отсосать? — Я прошу о большем, — сознаётся Юнги. — Хочу долгую связь, без спешки. У меня лабораторные работы с третьим курсом только после обеда. Как насчёт провести всё утро в постели со мной? Чимин замирает, чувствует нежность, спрятанную за словами. Целое утро, целая вселенная, наполненная стонами Юнги, изнывающего под ним от жара ощущений — не вымысел ли? — Прямо-таки всё? Хён, у меня диплом… — А если я пообещаю помочь с ним? — Ты серьёзно? — Конечно. Чимин тоже заваливается на бок, прижимается лицом к дивану, смотрит в закрытые глаза. Круглые щёки и надутые губы заставляют сердце сжиматься от согревающего восхищения. — Мне как-то неудобно. Как будто ты покупаешь у меня секс за диплом. Лёгкая усмешка. — Я помог бы тебе и без секса. Просто ты не просил. — Я думал, это затруднит тебя. Ты ведь и так устаёшь от всей этой биологической ереси. — Чимин-и, биологическая ересь — моя работа. — Юнги зевает и добавляет после паузы: — Значит, решено: утром секс, вечером диплом. Или лучше: утром секс, вечером диплом, ночью секс. — Не многовато будет? — смеётся Пак. — Диплома-то? Согласен. Через край. Новый вариант: утром секс, вечером секс, ночью секс. — Ну, Хён! Теперь и Юнги смеётся. Его губы изображают улыбку, пока тело, упираясь в диван, содрогается в беззвучном приступе. Удовлетворённый, он и правда похож на пьяного. Чимин знает, о чём говорит, потому что видел его в каждом из двух состояний (и даже в их горячительной смеси). — Забавно, — говорит Юнги, обнимая себя за плечи. — Во время последнего секса с Джебомом я представлял тебя, и первый секс после долгого отсутствия тоже был с тобой, но уже с настоящим. Выходит, время замкнулось на тебе. Чимин хлопает глазами, думая: «Да, хён, очень забавно. Прямо-таки уморительно». Но где-то внутри, под слоями насмешливой реакции, мысли уже совсем о другом: о том, что время не замкнулось, а лишь сделало виток и покатило в обратную сторону. — Тебе надо в душ, — шепчет Юнги. — Я обкончал тебя. Чимин закатывает глаза, кусая губы. Нежность засыпающей красоты была только что беспринципно уничтожена.