Hostage

— Не такой уж он и большой… Нет-нет, вылезай! Порвёшь! Но Чимин уже проникает внутрь. Лезет через горловину, выныривает рядом с хёном; теперь они делят один свитер на двоих. — Это XXL? — спрашивает, веселясь. — Оверсайз, — ворчит Юнги в ответ. — Но мы поместились в нём оба. — Перестань возмущаться. Я же знаю, что тебе это нравится. Чимин едва сдерживает улыбку. Конечно, нравится. Кто отрицает-то? Ему нравится всё: просвечивающий из-за свободной вязки свитер, чёрная обтягивающая майка, спрятанная в глубине одежд; конструкция — душа, основа. Чимину, в общем-то, весь Юнги нравится, однако это не мешает сыпать глупыми остротами ради удовлетворения чувств смехотворными попытками возмущения. Семестр почти закончился. До защиты диплома остался день, но думать о нём пока не хотелось. Они договорились посмотреть фильм вместе, и так как Юнги предпочитал отдыхать дома, а Чимин — в компании Юнги, конечной целью прогулки был выбран телевизор в гостиной комнате. Жертва — фильм «Начало», что само по себе не предвещает ничего хорошего. Хён боготворит Нолана, в особенности данное творение, а Чимин долгие годы откладывал просмотр, чтобы избежать необходимости оценивать шедевр. Но момент истины настал. Пришло время узнать, шутил ли Юнги, когда говорил, что не станет водить дружбу с тем, кто не разделит с ним прелести вкуса. В свитере оказалось душно, но жаловаться теперь не имело смысла. После того как Чимин добровольно залез в шерстяной плен да ещё пошутил над своим положением, любые поползновения в сторону нытья могли показаться жалкой попыткой привлечь внимание. Никто ведь не держит — вылезай и дыши на здоровье. Но Чимин вредный, Чимин упёртый, особенно когда дело касается необходимости признать ошибку, потому продолжает лежать на груди хёна с невозмутимостью на лице. — Что будет, если мне не понравится фильм? Ну вот, он всё-таки спросил. Сомнения достигли предела. Вдруг хён разочаруется? Отринет, как прокажённого, заберёт дружбу, словно товар, подлежащий принудительному возврату. «Извини, я передумал. Больше возиться с тобой не хочу». До чего глупо: знать Юнги столь долго, но допускать мысль, что подобное может случиться. Необоснованность лезущих в голову выводов порой удивляет. — Будешь искать новую квартиру. — Ну, хён… Да, как раз о таких шутках он и переживал. Насколько они вообще несерьёзны? Чимин с особой тщательностью смотрит фильм, не упускает ни единой детали, внимательно слушает, боясь упустить важный факт, а руки Юнги тем временем ползут под футболку: медленно, щекотливо, ласково. Хён любит трогать без подтекстов, Чимин помнит, однако на этот раз, кажется, впервые ошибается в предположениях. — Эй, — возмущается. — Что? — Прекрати. — Не нравится? — Я фильм смотрю. — Смотри дальше. Разве я мешаю? — Мешаешь. Нежности меня отвлекают. — Просто создаю приятный фон. — «Приятный фон»? — Баловство, не больше. Ага, баловство. Особенно там, где рука проникает под шорты и трогает член. Чимин сжимает пальцы на ногах, втягивает воздух. — Юнги… — Попытка остановить, смешанная с тяжёлым выдохом. — Если хочешь заставить меня полюбить фильм путём приятных ассоциаций, спешу огорчить: это так не работает. — Твои впечатления от фильма волнуют меня меньше всего. — Он шутит, но только на словах, действия же его не тянут на шалость. Юнги аккуратно кусает за ушком, лижет «рану», а Чимин чувствует, как нагревается кожа под двойным слоем одежды. Ему приятны мысли о том, как далеко может зайти «баловство», но в то же время он не уверен, что обладает достаточным числом эмоциональных сил для выяснения истины. Улыбка хёна где-то на коже, плавные осмысленные движения, жар на щеках, а потом… Потом всё исчезает, будто не существовало вовсе — за секунду, за всхлип, за короткое мгновение, как сияние магниевой вспышки. — Ладно, ты прав, — объявляет Юнги и убирает руки. — Смотри фильм и ни на что не отвлекайся. Чимин замирает, переставая моргать. Не может поверить, что хён — любимый хён! — которому он доверил доступ к сердцу и члену, обошёлся с ним столь жестоким образом: сперва приласкал, а затем оставил наедине с пробудившимся желанием. Чудовищно. Ужасно. Бесчеловечно! Пак обнимает себя за плечи, растягивая свитер ещё сильнее, и делает вид, что совсем не огорчён случившимся. Как бы не так. Мысли раньше времени не умирают. Он возвращается к фильму, но мозг, возбуждённый крепкой хваткой, ещё рисует перед глазами картины прошлого момента: нарезка фантазий, небрежный сценарий. Чимин, видимо, неплохой режиссёр, потому что умудряется собрать эпизоды прерванной близости в весьма сносную киноленту. Знает, что не спасёт, но продолжает стараться ради сомнительного успеха. В груди зарождается чувство — тёплое, неуловимое, — оно кочует по сосудам к капиллярам на губах: Чимин хочет поцеловать хёна. Хочет повернуться и, не глядя, уткнуться в лицо, касаясь случайного участка кожи, а после забрать ответ невыносимо медленным скольжением. Но отказывается он от реализации не из-за глупой гордости (которой, будем честны, в нём не осталось с момента признания нужды на пороге холодной комнаты). Нет, Чимин останавливает себя по другой причине. На самом деле, он бездействует, потому что до сих пор не уверен, где проходит граница дозволенного. Может, им стоило заключить договор? Иногда необходимы юридические обоснования, чтобы понять, поймёт ли Юнги превратно, если поцеловать его без просьбы приласкать. Отпустив со временем сторонние размышления, Чимину удаётся вернуть фокус к более реальному сюжету. На телевизоре пляшут краски, он приникает, по-настоящему увлекается, а Юнги, будто только того и дожидаясь, опять тянет руки под футболку, но в этот раз куда быстрее достигает основной цели маршрута. Чимин для приличия возмущается целую минуту (почти отмеряет секундомером, чтобы ни больше ни меньше положенного), а затем отдаётся вслепую. Ничего не говоря, толкается навстречу, но Юнги пресекает попытку вольности. Прижимает ноги обратно к дивану и заставляет сидеть без движений. — Не дёргайся. — То ли приказ, то ли просьба. Чимин слушается, потому что считает неразумным сопротивление человеку, держащему в руках его член. Юнги трогает уверенно, властно, дышит в мягкие пряди на макушке. — Пиздец у тебя бёдра. Чимин смеётся. — Это комплимент? — Да. Голос хёна возбуждён. Чимину их обоюдные чувства нравятся. Юнги тянется к щеке, целует, и от нежности прикосновений кожа загорается розовым оттенком. На секунду появляется язык, что оставляет влажный след возле подбородка. — Ты меня мучить собираешься. — Не вопрос — утверждение. — Ну, если ты это так хочешь назвать. — И как долго? — До финальных титров. — Что?! — Но удивление сливается со стоном, теряя вменяемость, когда чувствительность переходит в сверхчувствительность. Юнги улыбается (слышно по голосу) и насмешливо отвечает: — Шучу. — Продолжает гладить, целует, а спустя мгновение останавливается. — Хотя… Чимин разочарованно выдыхает, роняя голову на плечо. Закрывает глаза и мысленно воет, когда Юнги убирает руки. Ему требуется всего секунда, чтобы осознать: да, это продлится до титров. Как назло ещё и фильм оказывается невероятно горячим. Каждая сцена в нём возбуждает. Обычный проход героев в смокингах походит на прелюдию к порно, решающие диалоги имеют обнажённый подтекст. Чимин смотрит на актёров и чувствует, что они глядят на него с издёвкой. Проблема в сценарии или в нём? Он снова случайно погружается в фантазию, снова себя останавливает. Нельзя, от этого будет хуже. Хотя и трезвой действительностью занять мысли уже всё равно не получается. Какой-то невыносимый ад с отсутствием дверей на выход. А ещё этот свитер. В июне. Чимин чувствует себя курицей, которую засунули в духовку, но перед этим накрыли двойным слоем фольги. Лето внутри лета, жаркая пытка в квадрате. Да, это точно ад. Температура, во всяком случае, подобающая. — Ты смотришь? — внезапно спрашивает Юнги. Чимин, отключивший ненадолго сознание, не сразу понимает суть вопроса. — На что? Неужели за время, что он плавал в омуте фантазий, у Юнги появились сексуальные замашки? Что-то вроде «смотри на меня, пока я тебя трогаю». Он поворачивает голову, видит нахмуренное лицо. — Фильм! — восклицает хён. Чимин тянет молчаливое «а» и возвращается к экрану. — Ну, я пытаюсь. И не сказать, что дальше становится проще. Махинации Юнги повторяются: он гладит, целует, но в конце обязательно достаёт руки из шорт и обнимает бережно за талию. Чимин закрывает глаза, думая: «Ну, пиздец». Он загнанная в угол мышь, добыча, хотя, думается, зверьку никогда не угрожали перспективой лишить оргазма. Пока одних грозят обглодать до костей, других даже надкусить не пытаются. Вздох. А ведь Чимин так хочет, чтобы его съели полностью… Кусает губы, в очередной раз оставшись без вознаграждения, дышит обрывочно, чувствует, что изнемог. Никакие танцы не доводили его до такой степени изнурения. — Я отыграюсь на тебе перед сном, — шипит он, прижимаясь затылком к плечу. Юнги хитро улыбается. — О, я на это надеюсь. Чимин хочет в красках представить, как ночью будет мучить Юнги: держать на грани, всматриваться в проблеск чувств, видеть в глазах мольбу — остановить, но вместе с тем продолжить пытку — и отказывать в ней неоднократно. Или лучше наоборот? Заставить распадаться на части до тех пор, пока не выльется наружу последняя капля удовольствия. Юнги не замечает, как увлекается. Двигает рукой быстрее, подводит к самому краю, а Чимин, думая, что это долгожданный конец, цепляется за влажную от пота футболку и впервые за вечер выпускает стон. Это приводит к ошибке. Юнги слышит его, приходит в себя, отпускает. — Повнимательнее, пожалуйста. Сейчас будет важная сцена. Чимин закрывает глаза. Да когда этот блядский фильм кончится?! Лучше бы кончился Пак Чимин. Красный от злости и возбуждения он вдруг вспоминает, что тоже обладает руками и ногами, а что ещё важнее — задницей, которая, к слову, упирается в промежность Юнги. Он делает вид, что усаживается удобнее и «случайно» вжимается в хёна. Тот машинально двигается назад, но упирается в спинку дивана и оказывается в западне. Чимин чувствует, что хён твёрдый — тоже завёлся от игры, которую сам же затеял. Что ж, теперь будут участвовать оба. Юнги в очередной раз медленно ласкает, а Чимин отвечает тихим стоном, уже не страшась показать желание, которое использует в качестве оружия; ёрзает, открывает себя. Он упирается затылком в плечо, задирает подбородок и ищет взгляда. Юнги заботливо убирает чёлку со лба и смотрит в глаза. Чимин через выражение эмоций хочет отправить чувства, послать их вместе с дыханием; хён наклоняется и раскрывает губы, готовый вот-вот их вдохнуть. Но вместо этого улыбается только и вновь целует уголок губ. Руки исчезают — не греют, не ласкают. Они путешествуют где-то далеко. Чимин внезапно себе признаётся, что готов заплакать. «Сделай что-нибудь», — стучит в голове. Он утыкается носом хёну в основание шеи, прячет постыдный рефлекс. Может, укусить между делом? «Сделай что-нибудь». Герои куда-то бегут. Действие на экране скачет, а Чимин лихорадочно тонет в избытке. Ему хорошо, но вместе с тем плохо; ему мокро, душно, жарко. Он проклинает тысячи раз свитер, в который залез, и хочет молить: «Пожалуйста», — но страх, что признание удалит от желаемого, вынуждает помалкивать. Договорённости работают негласно. Юнги не запрещает, наверное, даже не воспротивится, если Чимин доведёт себя сам, но Пак продолжает держаться ради мнимой иллюзии доверия. Глупости? Возможно. И всё же хочется выглядеть послушным мальчиком в глазах Юнги. Не такая уж достойная роль, чтобы ради неё убиваться, но зуд необходимости не отпускает. Последняя сцена. Наконец-то. Чимин с замиранием смотрит, как крутится волчок, бесконечно повторяя цикл вращений; сходит с ума, открывает рот, готовый в любую секунду сорваться, но кадр так и не меняется. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть… Чёрный экран. Финальные титры. Юнги касается головки, и Чимин, отбрасывая голову назад, с громким стоном изливается. Его трясёт. Он сжимает майку на плече хёна с такой силой, что белеют костяшки. Это поражение, потому что, получив долгожданный оргазм, Чимин хочет ляпнуть: «Спасибо». Во время просмотра он не замечал происходящего вокруг. Даже когда подначивал Юнги, когда притирался (в конце уже неосознанно, нежели целенаправленно), проникался лишь собственными ощущениями. Возбуждение его ослепило. А теперь, поднимая взгляд, Чимин наконец видит покрасневшее лицо хёна — тот сбито дышит, тоже крепко сжимая пальцы — и догадывается, что случилось на самом деле. — Ты кончил? — спрашивает он изумлённо. Юнги с явным неудовольствием признаёт: — Ага. Без рук да ещё по такой глупости. — «Глупости»? — Твоё лицо, — поясняет хён. — Оно было очень красивым, когда ты кончал. Чимин не моргает. И вот как на такое реагировать? Комплимент и оскорбление в одном предложении. Но он не собирается тратить время на огорчение, качает головой и, используя долгожданную возможность, наконец вылезает из свитера хёна. Садится рядом, делает глубокий вдох. — Как будто на свежий воздух выбрался. Кто вообще носит свитер в июне? — У нас, вроде, прохладно. — Прохладнее, чем на улице, в этом ты прав, но всё ещё недостаточно холодно, чтобы утепляться. Юнги разводит руками. Свободные рукава свисают, раскрываясь, подобно крыльям. Хён выглядит беззащитно, утопая в несоответствующем размере. «Оверсайз!», — бурчит воспоминание. Чимин закатывает глаза. Неважно, как это называется, главное, что у него сердце сладко стучит, когда он видит хёна в любимом предмете гардероба. Он помнит все его расцветки, знает коллекцию наизусть. Ещё немного, и Чимин начнёт давать имена одежде. — Как тебе фильм? — спрашивает Юнги заинтересованно. С языка нетерпеливо срывается шутка: — Полный пиздец. — Нет, не шутка, но ближе всего к истине. Весь просмотр фильма — это один большой пиздец. Хотя, стоит отдать должное, нежный пиздец. — В смысле, классный фильм, хён. Мне понравился. Но, хоть убейте, Чимин не понял, о чём он был. Что-то про сон, что-то про детей; что-то про Леонардо Ди Каприо. Юнги тянется к нему, оставляя поцелуй на макушке, мажет по щеке, хочет сжать бедро, но Пак отталкивает и поднимается с дивана, выискивая взглядом салфетки. Хён растерянно глядит на него. — Ты обиделся? Чимин возвращает взгляд и хмурится. Как работает логика Юнги? Выбирает худший вариант, цепляется за негативное. Это говорит в нём пессимизм или закоренелая неуверенность? Но Чимин, кажется, забывает, что ещё пару часов назад сам думал о том, что Юнги перестанет общаться с ним, если они не сойдутся во взглядах на фильм. — Если бы мне было обидно, ты бы заметил это по моему лицу, можешь быть уверен. Нет, мне просто нужно вернуться к учёбе. Сам знаешь: у меня завтра диплом. Нужно повторить защитное слово. Он приводит себя в порядок, поправляет футболку. Хён, откинувшись на спинку дивана, наблюдает со стороны. — Тебе нужно расслабиться. Отвлекись — это полезно. — Отвлечься на тебя? — улыбается Пак. — Думаю, на сегодня мне уже достаточно. Юнги смотрит загадочно, туманно. Его глаза о чём-то думают. Гиблое это дело, поддаваться уловкам хёна. Второй такой игры Чимину не пережить. Он двигается в сторону выхода, останавливается у дверей и зачем-то оборачивается. Юнги тянется навстречу всем телом, падает на подлокотник, свесив руки, как кот. — Ты же знаешь, что за день до экзамена лучше ничего не учить? Нужно позволить мозгу расслабиться, хорошенько отдохнуть, а на сдачу идти со свежей головой. Ты учил все последние недели, информация уже усвоилась, нужно лишь позволить ей настояться. Чимин-и, — запрещённое оружие, — тебе нужен отдых. — Юнги разглядывает, ожидая реакции. Трудно устоять, когда против тебя выступают столь заботливой аргументацией. Пак хочет сказать «нет», но слова глушат себя и умертвляют, когда хён наклоняется, томно добавляя: — Я позволю тебе сделать со мной что угодно. — Пауза. — И как угодно. Тебе же надо мне отомстить. Чимин не дышит. Ищет силы на сопротивление, но знает, что одной ногой (рукой) уже погряз в тумане грешности. — Хён, мне правда надо учить… Последний долгий взгляд. Если Юнги не отступит, Чимин сдастся добровольно. Но удача ему сопутствует (или всё-таки нет?). Хён опускает взгляд, улыбается и, надев тапочки, шлёпает в его сторону. — Ладно, понял. Ты собираешься мстить отказом. Чимин пожимает плечами. Хороший план, но он до него не додумался. Пока что он принял решение измываться над своим же сознанием никчёмной попыткой морализаторства (и кто по итогу больше страдает?). Юнги подходит ближе, останавливается напротив, молчит. Чимин, отводя взгляд в сторону, ещё упорнее изображает стойкость духа. — Что ж, — говорит хён, бесстыдно облизывая губы, — значит, выбора у меня нет. Пойду и трахну себя сам. Чимин опускает веки, воя внутри на волчьем диалекте. Это пиздец. Волосы взлетают, когда Юнги проходит мимо, оставляя в воздухе запах вспотевшего тела. Вот так привилегия — знать, как пахнет секс на его коже, чувствовать, как бьются чувства, спрятанные в глубине. Чимин не слышит ничего, кроме секундной стрелки, доносящей с кухни стрекот через открытую дверь. О, эту мелодию он хорошо помнит. Она играла, когда он посадил Юнги на стол и опустился перед ним на колени. «Тебе нравится?» — «Да». Он каждый раз вспоминает эти реплики. Казалось бы, зачем спрашивать, если любой ответ будет пустым? Глупый, глупый хён. Отвечать надо было по-другому. Может, тогда бы всё остановилось вовремя. А так — никто ничего не понял. Чимин постепенно возобновляет дыхание, медленно поднимает веки, возвращая миру свет. Смотрит влево, видит коридор и две закрытые двери. За одной учёба, за другой — Юнги в растянутом жёлтом свитере. Выбирать нужно правильно. Слишком велик риск оступиться. Интересно, что хён делает прямо сейчас? Засовывает в себя пальцы и смотрит на дверь, ожидая Чимина возбуждённым взглядом? Он делает шаг. Ещё. И ещё. Останавливается. Стоит возле комнаты, но не знает, входить ли. Ну же, Чимин. Только четыре вечера. В твоих силах успеть всё. Он гладит пальцем ручку и откапывает в подсознании странную мысль: конец отношений неизбежен. И это сейчас не про них с Юнги, а вообще. Почти всегда не ценишь время, не думаешь, что можешь его потерять, и тогда жизнь своевременно напоминает о правилах: выкидывает глупость, потешаясь над верой в мимолётное. Что если завтра всё кончится? Что если завтра будет конец? Чимин не хочет сожалеть об упущенных возможностях. Долгие раздумья лишают сил на сопротивление. Он давит на ручку, толкает дверь, и из комнаты в лицо ударяет жар летнего вечера. Хён лежит на кровати и смотрит зачарованно. «Иди сюда», — шепчет заботливо. Чимин послушно тянет руки и погружается в долгие объятия.