Give Me Some Space

***

— Тебе пока что хватит на первое время. Ты немного тонешь в них, но, в принципе, лучше, чем вообще без них, правда? Эдди держит охапку одежды в своих руках, прижимая её к груди, как самый драгоценный клад. В моей голове прямо транслируется лицо Беверли, смотрящей на меня с одобрением. Молодец, Ричи, хоть в кои-то веки ты не ведёшь себя, как мудак. Хотя на самом деле, Беверли ничего не скажет, когда увидит знакомую одежду на Каспбраке. Это же само собой разумеющееся. На данный момент на нём ни одной собственной вещи не надето, и это смотрится немного чуждо. Вроде моё, но на Каспбраке всё в разы комичнее, будто на куклу Кена надели фермерский прикид. Я едва сдерживаюсь. Моя одежда с прошлых лет не была новой даже при покупке, но сохранилась в отличном состоянии, и это единственное, на что пока что он может рассчитывать. Все свои вещи он ведь оставил в своём доме. Куда до сих пор так и не съездил. Я старался выбрать самые маленькие размеры из своего скромного гардероба, но всё равно большинство вещей просто болтаются на нём, как на вешалке, так как мы совершенно разной комплекции. Эдди низкий и худой, больше напоминающий подростка и по параметрам, и по манере поведения. Ни за что не дашь девятнадцать. Я метр девяносто, с непропорционально широкими плечами, которые не такие большие, но по сравнению с Эдди, кажутся массивнее, чем есть. Только мои ноги это буквально половина туловища Каспбрака, и это самая смешная хуйня, которую можно придумать. Он в прямом смысле «малыш», по-другому и не скажешь. Чтобы смотреть мне в глаза, ему нужно чуть задирать голову, так как я прилично выше, и это смотрится забавно. То, как он приоткрывает рот, слушая так внимательно, словно боясь лишнее слово пропустить. Его мальчишеское, озорное лицо почему-то светится слишком ярко, будто это всё игра для него, и мы на каком-то карнавале, где играем, правда, бедных. Но его это не смущает. Он ведь может в любой момент перестать играть. Переодеться в своё, родное и близкое телу. В этом вся разница. — Спасибо огромное. Я всё тебе верну. Когда смогу. Я ухмыляюсь, прекрасно понимая, что так говорят всегда, когда отдавать вряд ли планируют. — Ты уже ходил на собеседование в кафе Бев? Эдди, не отпуская одежду со своих рук, садится на краешек моей кровати, и наблюдает за тем, как я собираюсь на работу. Точнее, надеюсь, что это станет моей работой. На последних двух собеседованиях мне мягко указали разворот-поворот. С этой же вакансией есть крохотный шанс, который упускать нельзя. Эдди знать не обязательно, что я отказался от предложения Марш пробоваться баристой в их кафешку. И что такое же предложение свалилось на его голову не просто так. Я осматриваю в шкафу то, что осталось от моей одежды, и спиной чувствую на себе внимательный взгляд. Когда я оборачиваюсь, глаза Эдди, круглые, чисто оленьи, явно застопорились чуть ниже уровня моего лица. Я набрасываю рубашку, молча застёгивая пуговицы. Ответа так и не дожидаясь. Пока это раздражение лёгкое, почти неощутимое. Я могу его контролировать. Может, покрутиться? Чтобы уже полный доступ предоставить. — Лучший ответ на игнор - это игнор, не забывай об этом. А тебе это не нужно от меня, поверь мне. — Что? Прости, я задумался. Его глаза оттаяли, перестали буравить невидимую точку у меня в груди, и лицо расслабилось. О чём бы он ни думал, тебе до этого нет дела, Ричи. У тебя хватает своих, блять, забот. — В кафе ходил? Работа. Я говорю членораздельно, и до Эдди доходит. Он поднимается, опуская, наконец, гору одежды, и подходит чуть ближе. Заставляя меня нервно поёжиться. Моя рубашка всё ещё расстёгнута наполовину, и мне было бы гораздо комфортнее, если бы он перестал осматривать меня так пристально. Это ещё одна его привычка, которая меня немного подбешивает. Ты же не только что вылупившийся цыпленок из яйца, сбавь немного обороты. — Да, завтра они меня ждут. Я даже не знаю, как вас благодарить, вообще-то. Вы мне очень помогаете. Так и рвётся сказать «ну, я люблю яхты», но начинать шутить с ним - значит, сближаться. Спасибо, извольте. — Это всё Бев. Лучше ей это говори. Я пытаюсь застегнуть пуговицы на рукавах, и с левой рукой вроде справился, как чувствую лёгкое прикосновение ко второму запястью. На меня словно кипяток вылили. Участок кожи, к которому прикоснулся Эдди, обжигает, и от неожиданности меня припечатывает к полу, что пошевелиться не могу. Когда ко мне прикасался хоть кто-то за последнее время, за исключением Беверли? — Давай помогу. Он становится чуть ближе, и это первый раз, когда я вижу его с такого близкого расстояния, буквально пара сантиметров. Его пальцы, как и в прошлый раз, холоднее ледышки, ловко, в несколько секунд застёгивает пуговицы на правой руке. Быстрее, чем вообще можно как-то возразить. У меня во рту пересыхает, и слова возмущения так и замирают на губах. Всё заканчивается так быстро, словно и не было этого хаотичного, совершенно н е н у ж н о г о прикосновения. Для «спасибо» у меня просто язык не повернётся. — Вы двое так помогаете другу другу. За этим наблюдать очень... удивительно. — Он довольно долго подбирал последнее слово, и когда, наконец, нашел его, волнительно поджал губы. Словно пожалел, что сказал подобное. — Это только тебе это кажется удивительным. На самом деле, учитывая, где мы были, это вполне естественно, что мы сдружились там. В таких условиях трудно не «жаться» друг к другу, понимаешь? Трудно не искать поддержки. Не уверен, что донёс мысль правильно, но Эдди кивает удивительно понимающе. По большей части он понятия не имеет, что я говорю. Я уверен. — Беверли мне рассказывала о детском доме, да. Что вы уже с тех времен стояли друг за дружку. — И всё ещё стоим. Понимаешь, о чём я? Эдди нахмуривается, и тоненькая, почти невидимая складочка пролегает между бровей. Ричи, он не Джек. Чёрта с два. — Я всё ещё защищаю её, а она меня. Так что попробуй только с ней налажать. На секундочку в глазах Эдди блестит приглушенный смех, будто шутку смешнее я и придумать не мог. Но с серьёзным лицом, он кивает мне, мол, со всем согласен. И мы оба поняли, о чём идёт речь. — Думаю, ты можешь быть спокоен. У меня и в мыслях не было... — Отлично, — грубо прерываю его. Сердце больно отдаёт в ребра, и оказаться подальше жизненно необходимо. Это разумно не поддаваться проекции, сколько бы соблазнов ни было пойти самым лёгким путём. Потому что я не могу не видеть схожие нотки. Даже смешинки в глазах те же. Хули обещать, если знаешь, что можешь не сдержать обещания?

***

Самое интересное никогда не найдёшь на поверхности. Приходится хорошенько покопать, иногда пачкаясь в такой грязи, что потом еле отмываешься. Зато находишь на самом дне совершенно удивительные вещи, не огранённые, никем не тронутые, будто только и лежавшие в ожидании, пока ты их откопаешь. Созданные для тебя, идеально дополняющие и притягивающие. Ни с чем несравнимые. Иногда это обманка. Пустышка. И на дне на самом деле ничего нет. Ты нырял зря. Выплывай, отплёвывайся от этого дерьма и радуйся, что тебя это болото не засосало с концами. С людьми похожая фишка. Не сразу понимаешь, что к чему. Не сразу складывается паззл, частички такого разного, но единого духа, характера человека, который иногда тебе разрешают отгадать. Ты чувствуешь себя таким особенным, когда тебе, наконец, удаётся собрать картинки. Но самое смешное, когда ты уже закончил, рисунок явно начал уже проясняться, человек успел измениться. И эти «паззлы» совершенно неактуальны. Переделывай. Разбирай заново, если хватит сил. Как сильно нужно быть помешанным и вовлечённым во что-то, чтобы одну и ту же картинку из раза в раз менять, перестраивать и пытаться отыскать знакомые кусочки. Паззл не складывается, угомонись. Купи что-то новое. Забавно, как самое интересное припрятывают на потом. Потому что это потом всегда наступает. Всегда есть но. — Ты серьёзно, что ли, сейчас? Ты не умеешь включать плиту? Чем ты питался до этого, святым духом? — Ричи... — Бев, да прекрати. Это же просто доходит до абсурда. Он прикалывается. Я просто попросил поставить чайник, потому что опаздывал на работу. Но неожиданно для себя самого обнаружил кое-что просто удивительное. Беверли удаётся отыскивать потрясающе странных парней. Этот пока что бьёт все рекорды. Я перевожу взгляд на Каспбрака, ищу признаки своей правоты, но лицо Эдди как-то странно меняется. Он бледнеет и потупляет взгляд. И неловко всем. Всем, кроме меня. Я фыркаю и просто не могу поверить в то, что такое возможно. Это выглядит как тупая издёвка. Словно он специально раскручивает всё так, чтобы за него делали каждую мелочь? Не может же быть всё запущено так? Это третий совместный день, и я удивлён, что только сейчас открывается такое. Он ничего не умеет. Буквально. Всё, что касается домашнего хозяйства, даже самого элементарного, для него как законы ядерной физики – страшно и запутанно. Мне дико интересно посмотреть на его дом. В каких стерильных условиях надо жить, чтобы не догадываться, как работают простецкие электрические приборы. — Эмм, мы часто заказывали еду на дом, либо нам повар готовил, так что... — Я слишком очевидно закатываю на это глаза. — Но я сделаю, сейчас разберусь. — Ричи, просто потрясающе, — гневно шепчет мне Беверли, а я не понимаю в чём проблема. — А что такого-то? Пусть учится. Она выходит из кухни, последний раз раздражённо бросая на меня взгляд, мол, какой я невежливый и хамоватый. И истеричка в итоге, конечно же, я. Но в няньки я тоже, простите, не нанимался. Про кофе можно забыть. Даже если он и разберётся, у меня не хватит времени его заварить. Но почему-то это уже не стоит в приоритете. Раз я уже лишился завтрака, нужно воспользоваться ситуацией до конца. Конечно, во мне просыпается язва. Она хоть когда-то вообще засыпала? И когда мы остаемся одни, спустя пару минут молчания, я всё-таки тяжко выдыхаю: — То, что ты сейчас пытаешься включить, это духовка. Тебе нужно выбрать конфорку левее. Прокрути просто по часовой стрелке медленно и не дёргаясь. Иначе останешься без бровей. Он испуганно поворачивает ко мне голову, чуть ли не зеленея от шока, естественно, не оценив мою кривую шутку. Ладно, на сегодня я уже достаточно убедился в том, какая я сволочь. — Господи, вот же чудо свалилось. — Я подхожу ближе, беру его за руку и направляю к кнопке, собственной ладонью накрывая его пальцы. Холодные. Но эта мысль не задерживается больше секунды. — Это, правда, очень просто. Даже ты справишься. Тихо, будто разговаривая сам с собой, я прокручиваю конфорку его же пальцами, отмечая ещё один факт. Мягкие. Естественно, блять, у этой белоручки всё настолько хрупкое и бережное, что меньшего и ожидать не стоило. Но Эдди, несмотря на весь мой хамоватый настрой, говорит благодарно. Искренне благодарно и на полном серьезе: — Спасибо. Это точно пригодится мне в дальнейшем. Я смотрю на него, как на пришельца, который упал на землю и удивлен, что кто-то не настроен против него вражески. И кто-то и правда способен ему помочь. Не бросить рыбу, мол, трапезничай, а научить держать в руках удочку, чтобы он сам мог почувствовать в себе силу сделать что-то самостоятельно. Это было только начало. С этого эпизода на кухне я теперь пристально следил за каждым движением Эдди. Во-первых, это любопытно. Не часто встретишь такого чудика, который в свои полные девятнадцать понятия не имеет, как готовится элементарная яичница, заваривается кофе и стирается машинка. Мой язык не мог сдержаться, чтобы не подколоть его в том, что он ведёт себя, как принц, который понятия не имеет, что творится за пределами его королевства. Но Эдди не смущался. А искренне пытался научиться всему, что мы с Беверли успевали рассказать. Иногда не было времени, чтобы останавливаться на таких мелочах, поэтому он просто сидел и наблюдал, как мы занимаемся обыденной рутиной, от которой любого нормального человека уже тошнит. А Эдди смотрел с любопытством. Ведь наблюдать, как кто-то моет посуду и насухо её вытирает – самое увлекательное зрелище в мире. Но было бы преувеличением сказать, что Эдди совершенно беспомощен. Это не так. Он был в меру самостоятельным, ответственным, когда дело доходило до чего угодно, но не бытовых вещей. Он привык жить с золотой ложкой во рту, а сейчас эту ложку грубо вытащили и захлопнули челюсть, которую он как птенец привык держать пошире. Он так и не рассказал, что такого произошло в его семье, что сейчас его вышвырнули из его «королевства». Я не настаивал. Мне-то что. Это друг Беверли. Он платил. Мне должно быть плевать. Лёгкая и понятная схема, которой я должен следовать. Но нельзя было не признать, что он старается. До абсурдного мило и нелепо временами, но очень трогательно. Что иногда меня выворачивало от этого. Потому что каждый раз на весах два равных по эмоциям желания - постебаться и не воспринять всерьёз, потому что это как бы не моё дело. А второе, чисто человеческое, - это чертовски умилительно. Будто смотреть за первыми шагами оленёнка спустя пару часов после рождения. Мне конечно же нужно было быть начеку, сдерживать свой порыв, потому что помочь хотелось чаще, чем высмеять. Непонятно почему. Может из-за того, как он сам реагировал на это. Беверли всё ругала меня, что я перебарщиваю с ним, что нужно помягче. Но иногда я и сам видел улыбку на его лице, понимающую, и правдиво отмечавшую тот факт, что это забавно - наблюдать за тем, как он радовался, когда первый раз сам разобрался с сушилкой. Я в этот момент был возле стиральной машины и воочию видел, как растянулись его губы, когда после правильной комбинации клавиш раздался писк, что начался процесс. И облегченный выдох. Ничего не взорвалось – уже успех. Меня это умилило. Хотелось даже похвалить его, но и тут я сдержался. Пусть понимает, что здесь никто с ним носиться не будет и за такое по головке гладить каждый раз - значить продолжать поддерживать его прошлую жизнь. В которой всё было, наверняка, пиздец, как спорно. Раз ему приходится учиться всему здесь, среди незнакомых, по сути, людей.