Give Me Some Space

***

High - Miley Cyrus

Присутствие чужого человека буквально меняет всю атмосферу вокруг. Квартира будто вдыхает новую энергию и заигрывает чужеродными красками, смешиваясь с теми устоями, закрепившимися в нашем с Беверли небольшом мирке, который мы создали для себя сами. Без Беверли, я думаю, всё было бы иначе для меня. То, сколько внутренней силы и доброты кроется в её крохотном теле, трудно охватить при первом взгляде. При её мягком, покладистом характере именно она является опорой для нашей семьи. Она и голова, и шея, и сердце. Такое большое, что странно, как только оно помещается в ней. Я всегда отвечаю за чувства, она всегда разум. Даже при всей её эмпатии. Я тот, кто по глупости и вспыльчивости теряет голову и поддается эмоциям слишком быстро, необдуманно. Тот, кто сначала чувствует, а потом разбирается, анализирует то, что испытал. А жить, ставя на весы только лишь необдуманные эмоции чревато ошибками, которые иногда почти невыносимо отпустить. Не иметь рядом близкого человека, когда тебя буквально разъедают потерянность и одиночество такое глухое, пуленепробиваемое, несмотря на все попытки приблизиться к кому-то морально. Всё это выливается затем в то, что ты при первой же возможности открываешься первому же встречному. Вот так просто, застряв в ожидании воплотить это в жизнь. Потому что тебя, наконец, услышали. Наконец, ты не просто голос в забитой комнате, слабый, едва уловимый, который теряется при гуле остальных звуков. Наконец, ты имеешь хоть какой-то вес. Это то, что ты думаешь. И это то, что тебе по неопытности и наивности внушили при желании. И когда всё закончилось, когда эта картинка начала распадаться на куски, утекать, как песок сквозь пальцы, рядом была Беверли. Это та поддержка, которую не каждая родная семья способна подарить. Потому что иногда мало поддержки. Понимание не взрастишь в себе искусственно. И она поняла меня. Слишком долго мы болтались в одной лодке, чтобы остаться безучастными, безразличными по отношению друг к другу. Всё было бы иначе без Беверли. — Эй, ты чего сидишь здесь, как сиротка? — Очень смешно. Беверли ухмыляется и осторожно опускается на ступеньку рядом. Нужно было вернуться домой ещё полчаса назад. Но на улице разливается в воздухе первое дыхание весны, а на пороге пока ещё не нужно набрасывать маску безразличия, контроля над ситуацией, когда само понятие контроля тебе неведомо. Обычно мы бы встретились на кухне после тяжёлого рабочего дня, поставили бы чайник на плиту, и чувства, накопленные, скрываемые за весь день, выливались бы из нас, как через пробитое решето. Мы были бы искренними и честными. Порой жёстко честными по отношению к некоторым людям, когда ни она, ни я иногда не имеем возможности сказать им это в лицо. То положение не обязывает, то статус. В нашей ситуации грех жаловаться. В отличие от многих из детдома, кому уже стукнуло восемнадцать, нам повезло не растерять друг друга. Сохранить близкого человека в жизни. Который уж точно не скажет «тебе грех жаловаться». Повезло иметь крышу над головой и здравый рассудок. Повезло не вляпаться в дела, из которых самостоятельно уже не выпутаешься. Но сегодня мне не хочется рассказывать ей ничего. Как и вчера, и позавчера. И всю неделю, с тех пор, как я нашёл новую работу в гостинице. Я так быстро ухватился за эту возможность, что то, что «мелким шрифтом» написано не удосужился прочитать. Слишком хорошим мне показалось это предложение для такого, как я, что я не раздумывал. Чего думать, когда деньги нужны уже сейчас, а на горизонте вариантов ноль? Даже странно после этого наивным человеком называть Беверли. Но «мелкий шрифт» решает всё. Даже то, что это место - особый тип гостиницы, где почти все клиенты – постоянные, хорошие знакомые хозяина. Что этот хозяин позволяет своим любимчикам особые условия. С которыми сам персонал сталкивается уже позже. Когда ко мне прикоснулись первый раз, я сделал вид, что не заметил этого. Но когда обернулся и встретился глазами с мужчиной, который смотрел на меня уверенно, пристально, прекрасно понимая, что он делает, ошибки быть не могло. В тот день он больше ничего не сделал, лишь погладил по ноге быстро, так, что никто из окружающих этого не заметил. Но я не мог этого не почувствовать. На столике в тот вечер остались неприлично высокие чаевые. И скользкое, неприятное чувство, змеёй вьющееся вокруг горла. В первый раз я ещё сделал вид, что это, наверняка, единичный случай. Что это не тот тип гостиницы, где подобное позволено. Поэтому никакого скандала я не поднимал. Мало ли с клиентом не повезло. Но потом я заметил, что подобное относится не только ко мне. Многие девушки не обходились без «особого» внимания со стороны мужчин, и даже несколько парней, которые работали рядом со мной, отхватывали подобное. Я понял, что все в курсе всего. Только я пялюсь на всё это во все глаза и элементарно не знаю, как выдавить из себя хоть слово. За две недели такой работы я заработал больше, чем за месяц на прежней. На ближайший месяц мы с Беверли могли не волноваться за квартиру, а часть её денег она могла бы спокойно откладывать на курсы фотографа, как давно мечтала. Не могла же она вечно подрабатывать в кофейнях, я говорил ей это всё время. Я ни слова бы ей не сказал. У меня на работе всё, как обычно. Просто весь день на ногах, настроения совершенно нет. Такое Беверли, понятное дело, принимает, сама испытывает подобное. За исключением некоторых деталей, которые никогда не дойдут до её ведома. — Сейчас докурю и зайду. — Как будто ты раньше не мог покурить у нас на кухне. Я кошусь на неё и чуть прищуриваюсь, намекая на то, что как бы нет. Сейчас я уже не могу это сделать. У одного молодого вредного человека едва ли не приступы кашля начинаются, стоит мне сделать пару затяжек. — Ты забыла, что с нами то чудо живет? Он не переносит запах дыма. Беверли театрально хлопает себя по лбу, мол, совсем забыла. Как же. Такое трудно забыть, когда миллион раз на дню мелькает нечто перед глазами. — Точно-точно. Зато будет тебе стимул бросить. Давно пора. Я согласно киваю головой и делаю затяжку поглубже. В какой-то момент ты просто ждёшь, что с новым вдохом просто разъебёшь дыру в груди этим дымом. Но пока что-то всё целое, никаких видимых повреждений. Только иногда ощущается так, словно внутри уже давным-давно ничего нет. Сквозняк один гуляет. — Ты будешь смеяться, но мне кажется, что в этот раз я не ошибаюсь. Я часто натыкаюсь на мудаков, но у меня хорошее предчувствие насчёт Эдди. С ним всё в порядке. Тут не смех - нервная улыбка скорее. — Блять, не верю, что говорю это, но поживём - увидим. Думаю, там ещё не выросло ничего мудаческого, поэтому кажется таким. Он слишком зеленый. В ответ на это Беверли серьёзничает в одно мгновение и смотрит на меня как-то слишком уж подозрительно. Весь весёлый настрой улетучивается, толком не набрав силу. С её языка слетает последнее, что я хотел бы услышать. День был и так достаточно дерьмовым. — Рич, помягче с ним. Не переноси на него свои проблемы и ассоциации. Он не Джек. Мои плечи выпрямляются, всё тело как по щелчку напрягается от одного короткого имени. И в горле малодушно пересыхает. Но у меня получается отыграть, я научился. Учусь с каждым днём всё лучше. — О чём ты говоришь вообще? Они как небо и земля. При чём тут Джек? — Вот именно. Не забывай, пожалуйста, об этом. Я же вижу, что с тобой происходит, когда ты смотришь на него. Не проводи параллелей. То, что у них были похожие семьи и условия существования не значит, что Эдди - избалованный эгоистичный мудак. Я бы подобное к нам в дом не привела. Весь этот разговор вызывает у меня тошноту. Мне неприятно даже в одном предложении соединять подобные вещи и больно от того, что не признать этого я не могу. Меня выводит не столько факт того, что теперь нас трое, а не двое. А что это кто-то, вроде Эдди. Богатенький, стерильный мальчишка, который привык, что всё расстилается перед его ногами. И который не умеет принимать отказа. Даже эту ситуацию с квартирой получилось обыграть в его сторону, потому что, по сути, у нас просто не осталось выбора. И он это тут же подхватил, словил нужную волну, несмотря на всю свою невинность. Почему он так настоял на том, чтобы остаться? Детская прихоть или панический страх остаться одному, когда тебя грубо выкинули из гнезда? И почему его выкинули из гнезда? — Сейчас точно будет казаться, что мы перемываем его косточки, — после долгого молчания роняю я. — Нужно возвращаться. Хватит здесь задницы морозить. Когда я уже встаю на ноги и отряхиваюсь, Беверли говорит напоследок: — Рич, между нами ничего не поменялось. Мы по-прежнему можем болтать на кухне о наших проблемах, мудаках-парнях и плакаться друг другу в жилетку. Только сейчас до меня доходит, как важны были эти встречи по вечерам. Даже если наше нытьё ничего не решит. Как важно было не замалчивать ничего. Её губы чуть дрожат, скорее всего, от холода, пронизывающего её тонкую рубашку, в которой она додумалась выскочить ко мне. И Эдди. Это просто временная вынужденная мера. Как только Эдди найдёт работу или помирится со своим папочкой, что скорее всего произойдет очень быстро, он снова упорхнёт в свою комфортную, привычную жизнь. И мы станем забавным воспоминанием из его небольшого куска жизни, где он понюхал самостоятельную жизнь. Так что волноваться незачем. — Просто дай мне немного времени. Нужно свыкнуться, что у нас появился ребенок, за которым буквально нужно следить, чтобы он не спалил хату. Я усмехаюсь и приобнимаю Беверли за плечи. Мне удаётся переключить внимание на нашего сожителя, и сделать вид, что моё упадническое настроение – лишь последствия последних событий. Что я ещё не адаптировался. Пока что Беверли подобного объяснения хватает.

***

Он держится поодаль. Мы поглядываем друг на друга, как два пса, которые случайным образом оказались на одной территории, и эту территорию волей случая нам приходится делить. Я, как пёс с бродячей душой, более напряжённый, подозрительный, ко мне лишний раз руку не протягивай. Ненароком могу и след от зубов оставить. Эдди ручной. Это видно за версту. Малой, и с хвостом, который всё не перестаёт вилять от любопытства. Лишь бы обнюхать всё да перепробовать. Ему страх как не хватает его прежней жизни, где было меньше забот, меньше ответственности, меньше тяжёлых, нахмуренных взглядов в его сторону. Мне казалось, ему нужно больше тепла. Больше семейной обстановки, к которой, я видел, он невольно тянулся. И поэтому я полагал, что он этого лишился. Что у него это было раньше, а сейчас отобрали. Это то, что я думал у себя в голове, наблюдая втихаря за этим неловким, странным парнем, который заново учился узнавать себя и свои собственные возможности. По самым разным вопросам. Между ним и Беверли никакой неловкости и в помине не было. Я периодически то и дело слышал, как доносится их тихий, а иногда и довольно различаемый смех каждый раз, когда они наталкивались друг на друга в квартире. Что-то было в этом смехе, из-за чего я чувствовал себя странно. Странно обделённым. Это не была ревность. Не совсем она. Беверли действительно относилась ко мне точно так же, как и раньше. И смеялась со мной столько же, сколько и всегда. Дело было в другом. Мне было завидно, что они вообще могут испытывать подобные эмоции. Я не робот и чувствую многое. По факту, слишком много, из-за чего и происходят такие перегибы – драма из разряда «да лучше не чувствовать вовсе, чем такое и столько». Что-то по духу близкое к подростковому максимализму. Но ведь и Беверли досталось не меньше. В копилке её опыта тоже есть немало шишек, которые она набивала раз за разом, иногда наступая на одни и те же грабли несколько раз. Но у неё получилось удержаться на плаву. Ей удалось не выключать в себе тот маленький центр в груди, то местечко, где собирается самое откровенное, самое болючее и хрупкое. В него периодически пытаются попасть, словно играя в дартс, кольнуть, забросить дротик, но она учится отражать это, не закрываясь ото всех упорно возводимыми стенами. Она учится носить в себе это как щит и показывать, что до самой сердцевины вы всё равно не доберётесь, какими бы ловкими и зрячими не были. В яблочко не так легко попасть. Я завидовал этому. Что ей удаётся оставаться человечной и позволять себе испытывать боль снова и снова. Надеяться, мечтать и снова испытывать боль. Не шарахаться от неё, думая, что это единственный способ избежать её. Её не избежать. Она всё равно прилипнет, врастётся в тебя и станет второй кожей, с которой придётся носиться день ото дня. Каждый день видеть её в зеркале и привыкать, что теперь это ты. Эти шрамы тоже ты, и обманывай себя сколько хочешь, но именно твоя задача теперь следить за её состоянием. Следить за тем, чтобы она не покрыла тебя полностью, не окунула с головой, когда ты уже ничего другого в зеркале, помимо этой боли, и не увидишь. Пропадут глаза, нос, ямочки на щеках, все крохотные и уникальные частички тебя, и вместо этого всё зарастёт сплошной кожей. Всё поглотит эта эгоистичная боль. Когда я слышал этот смех, искренний, проникающий глубоко в душу, мне хотелось закрыть уши, потому что я не хотел это. Всеми фибрами души я больше не хотел чувствовать. — Эй, погоди-ка. Эдди окликает меня из кухни в самый неподходящий момент, когда я уже опаздываю на десять минут и понимаю, что мне влетит. За опоздания штрафовать у нас любимый вид развлечений у босса. Магическим образом он всегда узнаёт, на сколько минут и секунд ты опоздал на смену, даже когда его самого не было на месте. Уши и глаза у него разбросаны по всей гостинице, и я точно знал, что ему докладывают всё. Буквально всё. Плюс камеры. Они понатыканы в каждом номере, и поэтому я тоже знал, что всё жуткое, что происходит внутри, видно начальству. — Слушай, сейчас правда не время отвечать на твои вопросы. Я быстро натягиваю второй ботинок, но он как назло уже второй раз соскальзывает у меня с рук, заставляя прыгать на одной ноге, как болванчик. От шарфа на шее становится жарче, и раздражение пока делает лишь первый укол. Что ещё? — Это займёт две секунды. Эдди подлетает ко мне из кухни, чуть ли с ног не сбивая, и тычет что-то в лицо, что я не успеваю так быстро разглядеть. Я выпрямляюсь и чуть оттягиваю края шарфа. Становится жарче, отчего тело пронзает ещё один укольчик раздражения. — Что это? — скептично осматриваю предмет в его руках. — Хочу, чтобы ты попробовал. Я испёк кое-что. Вроде как. Надеюсь. Только сейчас замечаю, что он стоит в фартуке, который купила Беверли миллион лет назад, но ни разу так и не надела его. Готовка как бы у нас не пляшет. Мы с ней на Вы с большой буквы. Уважительно и остерегающе. Кекс. По крайней мере, мне кажется, что планировался именно он, хотя чёрт знает, что хотел сделать Эдди. — Ты только что его испек? — спокойно спрашиваю его. Он кивает, и я не могу не заметить, с какой гордостью горят его глаза. У нас не пекли ничего... с начала заселения квартиры, и если бы я не спешил, как угорелый, обратил бы внимание, какой приятный аромат доносится с кухни. Интересно. — Дурилка, если он прямо с духовки, ему нужно немного постоять. Я обожгу себе весь рот. Или ты таким образом хочешь, чтобы я наконец заткнулся? — щурю глаза и понижаю голос. — О, сейчас всё будет, — Эдди отламывает кусочек, дует на него усиленно, раздувая щеки, и спустя пару секунд снова подносит к моему рту. Вот значит как? Теперь мы будем кормиться с рук? Но во мне начинает играть азарт, видимо, заражаясь его непосредственностью, легкостью почти схожей на наивность. В конце концов, это всего лишь кекс. Это не смертельно. Я, глядя ему в глаза, чуть наклоняюсь ближе, приоткрываю рот и позволяю положить кусочек шоколадного кекса, будто в этом ничего такого нет. Я жую очень медленно, словно и не мне надо быть уже на работе пятнадцать минут как, но не могу сдержаться. Так и быть, попробуем. — Ну что, хоть немного съедобно? Я вычеркнул несколько пунктов в рецепте, нашёл его в интернете. Мне они показались слишком надуманными. У него на кончике носа небольшое пятнышко от муки. Это маленькое пятнышко становится моим личным врагом на одну секунду. Я не стираю его, ни в коем случае. Даже не пытаюсь поднять руку. Но порыв есть. Он, сука, есть. Это вкусно. Сахара, возможно, немного не хватает, но тесто подошло, оно не пересушено, не слишком мокрое внутри, а идеальное по консистенции, что очень трудно сделать, как для выпечки. Особенно для того, кто раньше тесто видел только на картинке. Я, наконец, глотаю, и, глядя на то, с каким интересом он буквально заглядывает мне в рот, в ожидании своего приговора, ровным голосом отвечаю: — Постарайтесь не съесть всё до вечера. Оставьте мне парочку. То, как переливаются его глаза от восторга, неподдельного, естественного застревает в моей голове на целый день. Я даже не люблю сладкое. Но из всех способов меня разозлить он действительно выбрал самый действенный. И самый вкусный, определённо.