Give Me Some Space

***

Клиент всегда прав. Тот, кто придумал эту присказку, должен гореть в аду. Я дрожащими руками останавливаю тележку с напитками возле уборной и залетаю внутрь, плотно закрывая за собой дверь. Сердце стучит как у зайца, а руки ледяной воды совершенно не чувствуют, медленно становятся красными, от бессилия сжимаясь в кулаки. Я поднимаю на себя глаза и сталкиваюсь с собственным лицом в зеркале. Мои губы дрожат, а в горле горечью разливается отвращение. Зрачки расширены, пугая неестественно чёрным, тусклым взглядом. «Тебе даже не нужно ничего делать. Просто останься со мной. Я всё сделаю сам» Он ласкал себя, лёжа в кровати, распахнув подол халата и, казалось, моё присутствие его не смутило. Более того, он возбудился сильнее из-за того, что у него появился невольный зритель. Он сжимал возбуждённый член, не переставая смотреть мне в глаза, и я видел, какое наслаждение ему приносит моя растерянность. Мои ноги приросли к полу, и на секунду я даже забыл, где выход. Когда я очнулся, бог знает сколько минут спустя, и оказался за дверью, последнее, что я запомнил - он всё ещё был в кровати. Всё ещё водил рукой и дышал сильнее, почти приближаясь к пику. У нас везде стоят камеры. Все в курсе всего, напоминаю я себе. И от этой мысли меня едва не выворачивает наизнанку.

***

Я побаиваюсь выпивать с людьми. Людьми малознакомыми, которых ты толком не знаешь и в глубине души боишься узнать получше. Открыть в них какую-то задвижку, сквозь которую на тебя посмотрят совершенно другие глаза. Улыбнутся совершенно другой улыбкой. Что они решат, что могут позволить себе больше, самонадеянно полагая, что теперь уже можно. Вместе же бухнули. Словно только этим можно перейти на следующий уровень. В гостинице приходится наблюдать слишком часто за выпившими клиентами, посетителями, которые чувствуют себя фривольно под действием алкоголя, и, честно говоря, меня перестало это вдохновлять. Во мне поселилось слишком много страхов и подозрений, и под действием спиртного я на удивление только становлюсь серьёзнее. Напрягаюсь и пытаюсь всё держать под контролем, даже ещё больше, чем обычно. Хотя смысл же обычно совершенно в противоположном. Я не могу полностью выключиться. Не могу отпустить те мысли, которые роются в голове, и воздействуют на меня ещё сильнее, когда я чувствую, как тело расслабляется. С каждой выпитой рюмкой мой мозг словно просыпается и открывает те участки, которые обычно не задействует. Пытается себя обезопасить, даже когда опасности вокруг нет. Я ведь рядом с Беверли. Она не даст мне наговорить лишнего. Она сама распустит язык, что это мне придётся поглядывать искоса и следить, когда нужно дать сигнал стоп. Потому что уже сейчас она рассказала добрую половину жизни из детства, о том, как мы жили, и как складывалось наше совместное сосуществование после того, как мы стали совершеннолетними и самостоятельными. Но едва ли взрослыми в общем понимании людей. — Всё, что она говорит, ты сейчас дели на два. Мои данные явно не сходятся с её словами. Беверли сидит на моих коленях и, разморившись от алкоголя, периодически обнимает меня за голову. На неё накатывает, это бывает. Приступы нежности тут же проходят, когда я открываю рот и выдаю какую-то колкость, чтобы разрушить момент. Мне неловко от того, с какой любовью она говорит про меня. Словно меня тут и нет. Словно нет тут и Каспбрака, который слушает всё это с особым интересом. — То есть, ты не защищал меня, когда этот придурок Смит терроризировал меня со своими дружками? — «Защищал» - это громко сказано, Бев. Просто один раз поговорил с ним. Этого хватило. — Милый, ты такое брехло. И совершенно не умеешь принимать приятные слова в свой адрес. Она снова обхватывает меня руками за шею и громко целует в щеку, чуть не оглушая этим звуком. Я встряхиваю головой, мол, мне это не нравится. Но щекам становится теплее, и с этим я ничего не могу сделать. — Вас никогда не брала приёмная семья? Даже по-отдельности? Беверли с ехидной усмешкой смотрит на то, как я демонстративно вытираю щеку и поворачивается к Эдди. — Мы были подростками, когда поступили в детдом. Обычно все хотят забрать малышей, чтобы была возможность воспитать их, что называется, с чистого листа. Чем старше ребёнок, тем меньше у него шансов на удочерение или усыновление. Обычная схема. — А что?.. — Эдди запинается, не давая себе продолжить. Я усмехаюсь. Он тут же отводит от меня глаза, перескакивая на Беверли. Это тот вопрос, который витал в воздухе весь вечер. Конечно же, ему интересно, где наши родители. Почему мы никогда не говорим про них. — Ты ему не рассказывала? — спрашиваю у неё. — Я думал, вы, подружки, уже всё успели обсудить за чашечкой кофе. — Не очень весёлая тема, чтобы трепаться о ней. Я делаю небольшой глоток из моего стакана, и забавно – алкоголь и правда подталкивает на всякое. Я самый трезвый из нас троих, и это была не моя идея. Беверли решила, что лучший способ узнать друг друга и не придумаешь. Что хватит нам прятаться за маской трезвости, всё равно лучше, чем мы есть на самом деле, не разыграть. Мне хочется бросаться правдой, как ядром. Пробивать ею навылет и не задумываться больше о прошлом. Словно с того момента, как ты произнесёшь это вслух, её сила развеется, потеряет свою значимость. Раз ты говоришь, значит, уже не боишься. Значит, это уже не имеет над тобой такой власти, как раньше. Только у меня внутри всё дрожит, и с этим я так и не научился справляться. — Мои умерли, когда мне было одиннадцать. Ничего особенного – автокатастрофа. Отец не справился с управлением. Но больше у меня родственников не оставалось, поэтому, ясное дело, забросили в детский дом. И не в один. Это был четвёртый, в котором мы встретились с Беверли. Там я задержался подольше остальных. — Мне очень жаль. Я выпадаю из воспоминаний и даже не замечаю, как Эдди придвинулся ближе, как его стакан опустел, а взгляд размылился. Его взяло сильнее всего. Он почти ничего не ел, и эту тростинку споить – проще простого. Мне не хочется, чтобы вечер превращался в это. Мне не хочется видеть на себе такой его взгляд. Будто ему действительно не наплевать. — Это было тринадцать лет назад. Всё в порядке, Эдди, — с чувством, что я могу обмануть всех, я тяну слишком беззаботно. А в данной ситуации «слишком» - значит палевно. Эдди молча, не зная, что сказать, смотрит на меня так, словно один этот взгляд должен передать мне что-то. Я слишком ограждён заборами вокруг меня, чтобы обратить на это внимание. Слишком много сторожевых собак на пути. — Я сейчас классно развею атмосферу и скажу, что мой папашка жив, вообще-то. Просто его лишили родительских прав, потому что он любил меня поколачивать. Так я и попала в детский дом. Мне и правда становится смешно. Пьяная Беверли – лучшая Беверли. — Ты мастер создания лёгкой атмосферы, Бев. Всем резко перестало быть неловко. Эдди не понимает, когда мы с Марш начинаем сдавленно сдерживать смех, но эти истории приходилось пересказывать столько раз, порой незнакомым людям, тем, кто якобы хотели забрать нас к себе и которые, естественно, хотели узнать, что за «товар» они берут. А дети и подавно не могли не спрашивать. Каждый ребёнок знал, как и почему попали сюда остальные. Ты всегда на виду, никакого личного пространства. Ничего личного. — Прости, Эдди, мы не отморозки. Просто нет ничего хуже, чем подобное, — она указывает пальцем на него, — жалостливое выражение лица. Жизнь не сахар, но мы уяснили, что жалеть себя ни к чему хорошему не приведёт. Лучше брать ответственность в свои руки и действительно пытаться поменять свою жизнь. Иначе это болото засосёт тебя, не успеешь и оглянуться. Она чуть скатывается на диван, слезая с моих колен, и тянется к полупустой бутылке виски. Первую половину вечера мы разбавляли её, как и положено. Затем каждый из нас уже пропускал этот ритуал. У меня перед глазами кружится, но засыпать не хочется. Хочется смеяться. С того, как вокруг всё абсурдно. Как нелепо и неважно то, что казалось таким важным. Этот разговор, этот вечер, тоже будет один из таких моментов? Ценным, но со временем утратившим свою прелесть? — Мальчики, я скоро вернусь. Беверли медленно привстаёт с дивана, и, шатаясь, старается удержать равновесие. — Ты в порядке? — с улыбкой спрашиваю её. — Мне нужно прилечь буквально на пару минуток. А потом мы продолжим. Когда она ещё не доходит до своей спальни, я тихо, тайком говорю Эдди: — Она никогда не продолжает. Беверли мы уже потеряли в этот вечер. Задрыхнет спустя пару минут, засекай. Я опрокидываю почти пустой стакан, допивая последние капли, и когда перевожу взгляд на Эдди, губы так и застывают в улыбке. А сердце делает толчок. — Ты чего? — Ты останешься? Или тоже спать? Его взгляд слишком сфокусирован для того, кто самый пьяный. Возможно, в нём есть что-то, схожее со мной. Возможно, он тоже старается изо всех сил держать себя в руках. Но что-то идёт не по плану. — У меня завтра выходной. Могу и остаться. — Сделаешь мне текилу? Я от наглости и неожиданности просьбы даже чуточку трезвею. И вмиг теряю свою маску. — Чего, прости? Массаж ног не хочешь? Эдди смеётся, мягко, почти неслышно, отчего в животе неприятно переворачивается. От духоты мне хочется выскочить на улицу и закурить. Мне хочется выскочить и просто не возвращаться какое-то время, пока это долбанное чувство в животе не прекратится. — Мне кажется, ты во всех моих словах видишь приказ. Это было предложение. Я помогу тебе. Я просто хочу текилу, но не знаю, как её делать. Из комнаты Беверли не доносится ни звука, и я слишком хорошо знаю, что её раньше утра не дождёшься. Её вырубает, как только дотронется головой до подушки. Я чувствую, как приятная волна обволакивает всё расслабленное тело. Настолько расслабленное, насколько я могу себе позволить. И мне хочется продлить это любыми способами. Хочется снова ощутить это коварное, такое обманчивое чувство безопасности. Он врезается в меня несколько раз, прежде чем находит нужные ингредиенты на кухне. Почему именно текила стрельнула в его пьяный мозг мне неведомо, но Эдди сосредоточен, как никогда. Соль, лайм, сироп, водка, лёд. Половину нужных вещей у нас нет, но Эдди считает, что важно не это. Он проливает половину спрайта, что ничуть его не смущает. Он думает, что всё делает правильно. Я облокотился о дверной косяк и просто смотрел. Уже этого было достаточно. Но затем моё тело напрягается, когда сверкает ножик в его руках. — Золотце, дай нож, — ровным голосом, без тени эмоций произношу. С трудом сдерживаясь. Но Эдди лишь толкает меня бедром, упрямо отпихивая подальше. Он еле на ногах стоит, но в этом решил проявить чисто баранье упорство. Как и во всём остальном. Но тогда он хотя бы был трезв. А сейчас любой предмет в его руках может стать для него опасным. — Неее, я хочу сам. Я сделаю. Крохотный кусочек лайма скользит по дощечке и даже на трезвую нужно быть очень осторожным. Ну, сейчас-то что кому он хочет доказать? Есть. Я вздрагиваю, когда Эдди шикает и заторможенным, расфокусированным взглядом пялится на свой палец, будто он вообще не ему принадлежит. И не из него проступает ярко-красная кровь. — Так, всё, дай сюда. В груди горячо выстреливает страх, и я инстинктивно подскакиваю ближе, отслоняясь от дверного косяка, беру его кисть, чтобы оценить ущерб. Он полоснул острым ножом совсем немного, но капельки крови собираются у ранки и набухают, становятся всё больше и больше. Первая капля, вторая. Странно и пугающе завораживает. — Твою налево. Я тяну его за руку к раковине и открываю краник на всю. Мои руки дрожат, но голова на удивление работает как часы, осознает всё очень четко. Промыть, потом перебинтовать. И держать себя в руках. Справа от себя я слышу смешок. Когда я оборачиваюсь, всё ещё крепко сжимая его запястье, направляя под струи ледяной воды, Эдди хихикает, будто эта забава пиздец какая смешная. Он прислоняется головой к моему плечу, на секундочку дает уставшей, тяжелой голове передышку. Я чувствую жар его виска через свою тонкую футболку. — Пьяное недоразумение, — бурчу про себя и возвращаю глаза на кран. Эдди прижимается ближе, а вторая рука успокаивающе скользит по моей спине. — Всё в порядке, не парься. Всего-то царапина. Я напрягаюсь, но не шевелюсь. Просто не могу сдвинуться со своего места. Воду нужно закрыть. Его руку нужно отпустить. Вздох тоже желательно сделать. А ещё лучше уйти в свою спальню, закрыться и не выходить до самого утра. Но почему-то с моего языка упорно не может сорваться «убери руки, пожалуйста». «Пожалуйста, блять, не начинай э т о». У меня так и не получается собраться с духом. И эта мысль начинает зудеть в голове, оставаясь там на очень долгое время. Именно сейчас мне надо было его отдёрнуть. Я ведь всё понимал. Неважно, сколько вины ты перекинешь на алкоголь. Я точно понимаю, что происходит. Я чувствую эти зачатки в себе. — Сядь сюда. Я осторожно направляю его к столешнице и прошу усесться на неё. Эдди как послушная марионетка, делает ровно то, что я говорю. И глаз с меня не сводит. Свободной рукой он проводит по своему лицу, трёт покрасневшие глаза, пытаясь прийти в себя. Лыка, что называется, не вяжем. — Обмотай пока что бумажным полотенцем. Зажми пальцами. Он еле соображает, но слабо держит в ладони салфетку, пока я быстро, машинально открываю полку, достаю пластырь, спиртовую салфетку, закрываю шкафчик. Не переставая ощущать в груди эту дрожь. Брось, Ричи, всего-то дурацкая царапина, с него станется. — Ты будешь отличным отцом, знаешь. — Эдди спокоен. Он наверняка вообще ничего не чувствует и не понимает, почему я развожу столько шума. Со стороны, глядя на себя, я тоже не понимаю. — Таким заботливым. — Упаси господь. Только этого мне не хватало. — Ворчливый дед, — ласково, слишком нежно произносит Эдди. — Ты самый мягкий человек, на самом деле, которого я встречал. Я зависаю, салфетка замирает в моих руках, и я просто не понимаю, какого хуя. Какого хуя происходит. Зачем он это говорит? — Ты вообще с Беверли знаком? — Это да. Но ты гораздо мягче, чем хочешь казаться. Окровавленная салфетка отлетает прямиком в мусорное ведро, пальцами я аккуратно прижимаю пластырь и, наконец, выдыхаю. Ничего не отвечая на его слова. Здесь нечего обсуждать. — Готово. Я перехотел пить текилу. Когда я выхожу из кухни, захлопываю дверь своей комнаты и, наконец, остаюсь в одиночестве, могу расслышать биение своего перепугавшегося сердца. Как грудь сжимается от тяжелого, рваного дыхания, отчего в горле першит, не протолкнуть ни глотка воздуха. «Какие мы ранимые» «Неужели ты не осознавал, что это не про любовь, Ричи» «Я ведь не давал тебе никаких гарантий» Ты самый мягкий человек, которого я встречал.