5
16 марта 2021 г., 03:30
***
Не мне говорить об этом, но он скрытный. Даже по моим меркам. Это просто нечестно, ведь Каспбрак знает хоть что-то о нас с Беверли. О людях, с которыми он живёт уже два месяца. Сталкивается каждый день на кухне, пихает локтями, когда опаздывает, задевает коленом на диване, когда мы трое кое-как пытаемся уместиться перед телевизором. Спрашивает, что бы мы хотели поесть вечером, потому что готовить мы тоже начали по расписанию, и когда Эдди можно было доверить что-то посерьёзнее яичницы (которую и ту он сжигал пару раз), я не мог отрицать, что жить стало даже легче. Но я ничего не знал о нём. Я знал, как он проводит день, что он предпочитает есть, какие фильмы ему больше нравятся, но не знал ничего бы, что на самом деле играло бы какую-то роль. Меня напрягало, что я чувствовал себя перед ним, как открытая книга, потому что, чел, ты буквально живёшь у нас, под боком, и влился в нашу семью как так и нужно, но почему ты всё ещё здесь, говорить не собираешься. Он ничего не рассказывал о своём детстве, о родителях, друзьях. На второй месяц совместного проживания я уже мог себе признаться, что мне интересно, кто его друзья. Кто его хоть кто-то, помимо меня и Беверли. Не могло быть так, что за все недели к нему так никто и не позвонил. Его даже никто не спохватился дома? Но каждый раз, когда разговор на самую малость начинал пахнуть жареным и становился на самом деле интересным, он увиливал и бросал свою излюбленную улыбку. Улыбку «ну ты знаешь, как оно бывает». Вообще-то, нет. Я ничего не знаю. А чем меньше информации, тем больше пространства для размышлений. Мы редко виделись в течение дня, редко оставались наедине, но в какой-то момент во мне заиграло раздражение. Когда-то ты должен заговорить. Просто чтобы уровнять нас друг перед другом.***
Я начал замечать разницу в зарплате довольно скоро. После случая с комнатой 217, подобного больше не повторялось. И странное затишье, от которого мне становилось всё более дискомфортно, давило на меня, словно меня наказывали за проступок, в котором я провинился. Я знал, что они знают. Хозяин, наверняка, видел всё по камерам и прекрасно осведомлён о том, что происходит в его гостинице. Но я выжидал. Потому что другого выхода у меня не было. Несколько собеседований, которые я с треском провалил, ни к чему хорошему не привели. У меня не было никакого прикладного навыка или особого таланта, который я мог бы использовать, чтобы прокормить себя и Беверли. Жить так, чтобы не думать только лишь о том, как бы прокормиться. И когда в конверте я увидел, что был единственным, кто лишился премии за последний месяц, шока не испытал. Лишь облегчение. Странное, нелогичное. Значит, я не сошёл с ума. Всё действительно так, как мне показалось с самого начала. Это было камнем с плеч. Я, который не прогулял ни одной смены, работая без выходных, и выработав у себя привычку приходить без опозданий, заработал меньше всего остального персонала. Мне не нужно было спрашивать причину почему. Как и то, что нужно сделать, чтобы исправить положение.***
В тот вечер я не планировал напиваться. Мне хотелось вернуться домой, увидеться с Бев, уткнуться лицом в её колени и полежать пару минут, набираясь сил. Мне больше всего хотелось рассказать ей обо всём, потому что она каждый день спрашивала меня, как работа. Как у меня дела, когда я повторял раз за разом одну и ту же заезженную пластинку. Я хотел вернуться в дом, в котором я знал, что меня поймут. Мне хотелось снова иметь возможность быть открытым, честным. Хотя бы с ней. В ключ я не попадаю ни со второго, ни с третьего раза. Когда я вваливаюсь внутрь, в квартире стоит тишина. Тусклый свет затопляет кухню, на которой явно кто-то дьявольски колдовал. По всему коридору разносится запах жареной картошки, и слабая улыбка трогает мои губы. Это точно не Бев. — А теперь его не оттащишь от плиты... В моей голове всё происходит очень тихо, мне кажется, что я как мышка, незаметный и неуловимый. Но на самом деле каждое моё движение приносит столько шума, что звуки на кухне утихают, и меня ловят с поличным. — Ты чего здесь гремишь? Эдди выходит в коридор, сталкиваясь со мной в проходе. Он такой маленький. Я всегда забываю о том, какой он коротышка, и сейчас, когда его глаза задираются наверх, мне по-особенному, по-новому, забавно с этого факта. На нём его личная рубашка, разнообразия ради, с закатанными до локтей рукавами, под которой всё равно выглядывает воротничок моей старой футболки. — Ты мог бы уже купить себе новую одежду, знаешь. Деньги ведь появились. — Ты же сказал, что эта футболка тебе уже мала. — Сказал. Просто странно, что ты всё ещё таскаешь мои шмотки. Я чуть отпихиваю его плечом, с разочарованием отмечая, что мои планы накрылись медным тазом. Беверли не дома. Это она сегодня допоздна, и я опять напутал их смены с Эдди. — Куртку снять не хочешь? Я запираюсь на кухню прямо в верхней одежде, забывая снять куртку в коридоре. Эта долбанная рубашка слишком отвлекла моё внимание. Эдди возвращается на кухню, становится у плиты и продолжает помешивать еду на сковородке, словно ничего такого примечательного и не произошло. Он не возмутился, что я выпивший. Знаю, что он и не имеет на это никакого права, но как будто у него оно есть. И он смолчал. Мой взгляд скользит по его спине, обтянутой рубашкой, белоснежной, выглаженной, слишком идеальной для того, чтобы просто жарить картошку вечером на кухне. Я делаю что-то, что объяснить сам не могу. Но у меня немного сбиты границы. И перед глазами плывёт. Подхожу к нему ближе, почти впритык, и чувствую, как напрягаются лопатки Эдди. Заглядываю через его плечо, едва не прижимаясь к нему сзади. — Если я извинюсь, ты поделишься едой? Я голоден, как собака. Деревянная ложка застывает над сковородой, и лицо Эдди чуть поворачивается в мою сторону. Кончики его кудряшек щекочут мне щеку, заставляя испытывать странный трепет. В груди сдавливает в ожидании ответа на такой простой вопрос. Но почему-то важный. — Сними куртку, — тише повторяет Эдди. Я мог бы прижать его к стене одной рукой, как маленькую букашку. Даже при моём состоянии, ему было бы очень трудно выбраться. Если бы он вообще попытался. Я почти вижу, как прижимаю ладонь к его шее. Как венка пульсирует от волнения и страха. И как моя собственная рука, наверняка, дрожала бы не меньше его. — И садись за стол. Весь этот вечер я помню в подробностях. Помню, как поджимает ногу Эдди, садится удобнее на диване, недалеко от меня, и поглядывает, словно теперь он за главного. Теперь он должен присмотреть за непутёвым соседом, который понятия, блять, не имеет, какого хрена с ним происходит. У меня сегодня обжираловка. Пир, который не имеет ничего общего с едой. Я смотрю на него и даже физически ощущаю, как чешется язык, чтобы спросить. Это первый раз, когда мы ужинаем вдвоём. Между нами нет Беверли, нет вообще никого, кто мог бы принять удар на себя, в случае чего. Я смотрю на него, и колкие мурашки бегают по ногам и рукам. Даже то, как он сидит, как ровно держит спину, ест аккуратно, показывая лучший пример воспитания, выдаёт в нём чужого. Чужого не по повадкам. Далёкого от меня во всех возможных смыслах. И эта мысль почему-то ранит глубже, чем я думал. — Ты не ешь, — спокойно замечает Эдди. Он переводит взгляд на тарелку, к которой я не притронулся. — Прости. Всё очень вкусно, просто я... — Что-то случилось? Ты в последнее время сам не свой. Я шумно выдыхаю через нос, откладывая вилку на столик. Отшутиться, как всегда? Съязвить, чтобы он ощетинился, и на этом легко можно будет умыть руки? Я не хочу колкостей. Мой язык буквально не складывается так, чтобы сейчас ему нагрубить. Почему он не складывается? — У нас с тобой не клеится, — говорю, как мне кажется, очевидную вещь. Эдди смотрит странно. Пристально, без единого звука. Я всё же обидел его. Но на этот раз хотя бы правдой. — Ты не подпускаешь. Что бы я ни делал, — его голос ровный, слишком спокойный, словно подобный разговор он уже проговаривал сотню раз у себя в голове. — Видимо, всем понравиться нельзя. Это нормально. — А тебе нужно, чтобы ты мне нравился? Сейчас он уже не так спокоен. Его глаза потерянно забегали по комнате, словно в поисках быстрого ответа, единственного ответа на вопрос, который он не предполагал. И я сразу перехожу к сути. Довольно прелюдий. — Знаешь, чего я не понимаю? Реально не понимаю? Его затуманенный, непонятный для меня взгляд заставляет шумно сглотнуть. Всё тело обволакивает сладкой дрёмой, и голова клонится вниз. Язык сам ляпает, ляпает безостановочно, не давая даже и шанса обдумать, прежде чем выдавать подобное. — Почему ты здесь? Почему живёшь с нами? Эдди улыбается и отводит глаза. Он снова берёт вилку в руки и лишает меня ответа. Ковыряет в тарелке, консервируя мне мозги. Проходит не меньше минуты, прежде чем он снова заговаривает. И его голос кажется разочарованным. — Ты хочешь, чтобы я свалил. Это видно. — Да нет же. Ты платишь свою часть, с чего бы я был против? Мне хочется себя ударить. Но я понимаю, что это единственное поле, на котором я могу сыграть. Он – не моя лига. Всё, что мне остаётся, это пинать мячи в ворота, где нет вратаря. Он играет за другую команду. — Я ведь не про деньги. Есть причина, по которой я тебе не нравлюсь. Ещё с самого первого дня. Ты просто не хочешь говорить. Возможно, это что-то личное. Это не должно было быть так сложно. Не должно вытягивать из меня соки, задевать так, как делает это. Это и вовсе не должно меня волновать. — Ты надумываешь, — качаю головой, но, конечно, спорить бесполезно. По моему лицу всегда было видно, что происходит у меня внутри. Это всегда было так разоблачающе, но избавиться от этого я даже не пытался. Лучше уж честно, и в лоб. Я не горазд в том, чтобы сгладить угол. Иногда это даже меня выручало. Избавляло от обязанности сказать о своих чувствах, ведь... Ты и так видишь. Он видит? Он уже заметил? — Неужели? Эдди подвигается ближе, неторопливо, настороженно садится совсем рядом. Я чувствую жар, исходящий от его ног, и в последнюю секунду душу в себе желание провести по ним рукой. Боже, за что. Откуда в нём это? Эта притягательность в моменты, которые он даже не планирует, не пытается подстроить намеренно. А может и пытается. Может, я слишком потерял бдительность и не замечаю волка в овечьей шкуре. В очередной раз. Его тон меняется, поза меняется, казалось, весь он на секундочку затерялся в важности того, чтобы вопрос действительно не остался без ответа. И от этого у меня темнеет перед глазами. Я чувствую тёплое дыхание на своей шее и заторможено моргаю глазами. Загулявшись в своих мыслях, я даже не заметил, как Эдди склоняется ближе, будто рассматривая меня как под микроскопом, и его вдох-выдох, частый, тяжёлый раздаётся прямо над ухом. Из меня рвётся такое глупое, с порывом: — Иногда я забываю, что тебе реально не шестнадцать. Из-за этой полуусмешки можно на минутку допустить хотя бы вероятность того, что мы можем вот так поговорить. Почти пофлиртовать. Почти приблизиться к чему-то важнее, чем «что купить к вечеру на ужин». — Вообще да. Тебе стоит перестать называть меня так, будто мне десять. «Малыш», «Солнце». В какой-то момент я могу неправильно тебя понять. Моя кожа электризуется с каждым произнесённым им словом, его голос манящий, располагающий, и я прекрасно знаю это чувство. В такие моменты меня подловить проще простого, я падок до этого. Стоит только использовать этот тон... — Я так говорю только, когда ты меня бесишь. — Я заметил, — улыбается Эдди. Его рука опускается мне на колено. Случайно. Мы оба делаем вид, что случайно. — И, тем не менее, заканчивай. Я фокусирую взгляд на том, как осторожно, пугливо для нас обоих он водит по моей ноге. Он никогда раньше не касался меня первым. И даже когда это делаю я, ненароком, без всякого умысла, он всегда настораживается, напрягается. Сейчас его рука почти не дрожит. — Когда ты перестанешь лажать, как дитё малое, тогда и перестану называть «малышом», идёт? Он совсем не обижается. Но и согласия своего не даёт. Ему так идёт эта сконфуженность, потерянность, в которой я могу мысленно поставить нас на одну ступень хотя бы в этом. Он тоже запутался. Теперь у нас есть ещё кое-что общее, помимо места жительства. — А мне можно? Тебя называть подобным образом? Моё сердце сжимается внутри, навевая слишком неприятные воспоминания. Которые никак не связаны с самим Эдди, и которые я не хотел бы переносить на него, смешивать эти ассоциации. Ни за что на свете. Дважды в одну реку не войдёшь. — Солнышко, только рискни. Серьёзно. А вот теперь он разочарованно закусывает губу и даже не догадывается, как мило, искренне выглядит в этой первоначальной реакции. Как тяжело на такое смотреть. На самом деле, пить не стоило этим вечером по миллиону причин. Это – одна из них. Первую ошибку делаю именно я. Добровольно, под действием импульса. Я склоняюсь к нему ближе, всего на пару сантиметров, что разделяли нас, потому что этот узел в животе, это тепло, разливающее по венам, дышать спокойно не даёт. Мне становится тесно изнутри, словно в запертой клетке, без возможности сделать свободный рывок. И вот он рывок. Который я не успеваю взять под контроль. У меня слишком давно никого не было. Я понимаю это уже потом, так поздно, так безответственно, позволяя эгоисту внутри меня занять верх в этот вечер. Совсем не думая, что я делаю. И с кем. Я наклоняюсь к нему ближе и по-пьяне совершенно неловко, неуклюже врезаюсь в его щеку. Ошибочка. Я целился в губы, прямиком туда, откуда не могу оторвать взгляд весь вечер. Оттолкнёт. Всей душой надеюсь, что оттолкнёт. Но хуже всего, что Эдди лишь хмыкает и мягко улыбается на это. Он словно ждал этого целый вечер, и вот, наконец, - поворачивает голову чуть левее, мол, идиотина, такой момент портишь. Я люблю это даже больше, чем сам процесс. Эти парочку минут до. Когда ты застываешь, сталкиваясь глазами прямо перед прикосновением губ. Можно? Нужно ли это? Утопаешь в этой теплоте, желании, плещущимися на дне зрачков, и видишь трудно сдерживаемый контроль, на который уже просто не хватает сил. Боже, блять, откуда же взять столько сил, чтобы противостоять этому? Его глаза не просто завораживают. Они пугающе поглощают тебя без остатка, не дают сосредоточиться ни на одной связной мысли. У меня и до этого ветер в голове гулял, всё вертелось вокруг да около одной единственной потребности - губы к губам, его дыхание на моей щеке, и язык, который я хочу ощутить в своём рту. Я думаю о его языке гораздо больше, чем мне позволено. И представляю всё в мелочах, на которые никто не давал мне права. Но эти чёртовы глаза на миг перекрывают даже это. — Ты там дышишь хоть? У тебя будто сбой системы. Я моргаю несколько раз и понимаю, что прошла, наверное, минута этого странного молчания, не меньше, и Эдди растягивает губы сильнее. — Так мы целоваться сегодня будем? — как ни в чём не бывало, легко спрашивает Каспбрак. Он пытается шутить, пытается сделать вид, что всё это несерьёзно, мы ведь просто дурачимся, потому что оба, как два придурка, решили, что это хорошая идея - буравить друг друга глазами, даже близко не подбираясь к сути. Это ведь разрешит всё. Растопит лёд. Особенно это напряжение, которое уже ни он, ни я отрицать не можем. — Момент уже испорчен и так. Что нам терять? Эдди уже собирается что-то брякнуть в ответ, но терпение на нуле. Хватит перебрасываться колкими фразами, будто в пинг-понге ведём игру. Я чувствую, как он дрожит - и это всё, что имеет значение в моей пьяной голове. Меня это прямо волнует на личном уровне, словно эта проблема – моя персональная задача, которую я просто обязан решить. Мои губы накрывают его рот, прижимаясь плотно, дерзко, почти болезненно, и теперь черёд Эдди зависнуть. Возможно, я переоценил его. До меня доходит смутно - он не верил, что я правда решусь. Ведь это всё хиханьки-хаханьки, чтобы пощекотать нервишки. Ведь я постоянно балуюсь с ним и беру на слабо. Ведь и этот раз не должен был стать исключением. Что пошло не так? И когда я сразу, сходу, углубляю поцелуй, врываясь своим языком через слабо прикрытые губы, он придушенно охает. Через секунду до него доходит - всё взаправду. Моё бедро плотно прилегает к его ноге, рука скользит по шее нежно, невесомо, и так не целуют, когда хотят приколоться. Ну, или ты самый отъявленный мазохист. Каспбрак отмирает, в нём будто переключается что-то, и он начинает отвечать. Так, что я не могу сдержаться от восторженного стона. Боже, из меня вырываются такие звуки, что потом оправдаться будет очень непросто. Эдди скользит своим языком по моим губам, всасывает их жарко, так, будто душу высосать хочет до последней капли, и рукой пробирается в мои волосы. Притягивает ближе за кудри, совсем слегка делая больно у корней. Я от восторга едва что-то соображаю. Он улавливает это, тут же считывает моё безмолвное одобрение на каждый его жест, и зарывается пальцами сильнее. Держит за голову увереннее, массируя при этом корни, балансируя так правильно, так нужно на грани нежности и боли, что у меня в груди нещадно ноет. В ушах звенит, перед глазами темнота, так крепко я их сжимаю, и все ощущения оголены до предела. Его тело, горячее, жаждущее, отвечающее с такой охотой, выгибающее, что я просто теряю голову. Так целоваться никто из нас не должен был. Так отдаваться н и к т о из нас не планировал. Но когда он отрывается от меня, с хрипом делая, наконец, глоток воздуха, это последнее о чём я думаю. Осознание придёт чуть позже. Оно нахлынет, как волна цунами, и собьёт с ног, не давая никаких шансов устоять. Позже. Это позже. Не тогда, когда он облизывает губы, со вкусом, удовольствием, и слабо, неверяще касается их кончиками пальцев, как бы закрепляя в памяти. В поисках подтверждения, что ему это не почудилось.
