Give Me Some Space

***

В какой-то момент ты устаёшь слышать «нет». Каждый отказ выматывает с новой силой, раскачивает лодку, которую ты изо всех, сука, сил стараешься держать на плаву. Она пробита. Ты пробит. Сколько ни затаивай дыхание, рано или поздно воздух закончится. Ты не умеешь плавать под водой, смирись. «Нет» той работе, на которой ты хотел бы себя попробовать. «Нет» тем возможностям, которые тебе просто недоступны. «Нет» от тех людей, которых ты хотел бы видеть рядом с собой, но нет. Это тебе тоже недоступно. Я был почти готов уволиться. Но потом, буквально спустя несколько минут, я оглядывался вокруг - кухня, коридор, две спальни, гостиная. Как оплачивать это, если у меня не будет работы? Аренда подорожала с прошлого месяца, с тех пор, как хозяйка, наконец, узнала, что нас теперь трое. И она была в ярости, что мы решили утаить такой маленький моментик, как новый сожитель в её квартире. Денег хватало едва ли на то, чтобы оплачивать прежние счета, а с повышением цен, я точно знал, что мне просто некуда деваться. Но я был готов уволиться. Даже просить милостыню для меня было бы проще и приятнее, чем каждый день заходить в эту гостиницу, где происходили вещи, на которые я не мог повлиять. И меня почти уволили. На одну минутку я даже обрадовался, что освободился. Я до сих пор мог чувствовать его руки у себя на бедре, и холодок бежал по спине, стоит только вспомнить тот номер. Того человека. Его взгляд. В этот раз мне пришлось оттолкнуть его, когда рука сжала сильнее. Я отскочил, как от огня, едва не переворачивая поднос с едой. Такие трюки просто не сработают. Они узнают. Я был готов рассчитаться уже сейчас, когда пулей выскочил из этого номера и пронеся по коридору, будто за мной гонится стая голодных бешеных собак. Отвращение обезоруживало меня, замораживало всё внутри, и язык тупо присох к нёбу. «Либо ты работаешь так, как нужно, либо мы найдём тебе замену на следующий же день» Я ждал разговора другого. Что у меня будет возможность высказать свою точку зрения, доказать, что я не виноват, что это переходит все границы, но доказывать ничего не нужно было. Уже вечером, ко мне подошёл управляющий, крупный увесистый мужчина, который запрещал называть его «мистер». Ему это казалось устаревшим и оскорбляло его, заставляя почувствовать себя старее, чем он есть. Он просил называть его по имени, якобы это играло хоть какую-то роль. От его взгляда мне хотелось скрыться, и всегда я искал возможности избежать любого контакта с ним. Он появлялся редко, пару раз в неделю лишь для того, чтобы раздать указания или влепить нагоняй. Но, естественно, он знал всё, что происходит в его гостинице вплоть до мелочей. Что подавали на завтрак и сколько комнат пустые. И довольны ли его клиенты. Это был приоритет номер один. Именно этот вопрос меня и страшил. «Первый раз ты отделался предупреждением, Тозиер» «С такими людьми так себя не ведут» Почему ты не читал то, что написано мелким шрифтом, Ричи? Я обходил стороной тот коридор, который вёл в тот номер. К тому мужчине. Но всё равно понимал, что не могу избегать его вечно.

***

Ощущение грязи не смоешь просто горячей водой с мылом. Я вернулся домой позднее обычного и очень рассчитывал, что все уже спят. Что мне не придётся сталкиваться ни с Беверли, ни с Эдди. Тем более с Эдди. Его имя долбит у меня в голове круглосуточно, звенит оглушающим колоколом. Такое коротенькое слово. Эд-ди. Оно сводит меня с ума. О чём ты думал, Ричи? Как можно было заиграться так, чтобы совсем потерять голову и делать ошибку за ошибкой? Перепрыгивать с одного вулкана на другой? На следующее утро, после того вечера, я был счастлив, что у меня похмелье, и жутко раскалывалась голова. Это отвлекало хотя бы ненадолго. Счастлив, что не нужно было разговаривать, потому что у Эдди смена была с самого раня, поэтому, когда я проснулся, его уже не было. Я не мог спокойно смотреть на этот диван. Перед глазами мелькали картинки вчерашнего вечера, а шея горела от воспоминаний его рук на ней. Даже сейчас я мог чувствовать пальцы, осторожные, прохладные, мягко перебирающие прядки на затылке. Почему его пальцы всегда холодные? В последний раз так целовали тебя очень давно. Видимо, в этом всё дело. Видимо, поэтому ты ведёшь себя, как последний идиот, игнорируя тот факт, что он – самый неподходящий вариант, чтобы зализывать свои раны. Какая выгода в этом для него? Почему он не оттолкнул меня? Почему ответил почти сразу, несмотря на первые несколько минут ступора? Его рот тут же охотно приоткрылся, руки как ждали момента, чтобы зарыться в запутанную гриву, и дрожь, обоюдная, спонтанная пробивала, как электрические разряды. Ты был пьян. Он нет. Ты воспользовался моментом, заигравшись с ним, пытаясь доказать своё превосходство. Он нет. И ты явно не ожидал, что это вызовет в тебе такие эмоции. Но едва ли это тянуло хоть на какое-то оправдание. После моего неудачного увольнения я слишком медленно шёл домой. По привычке сворачивая якобы короткой дорогой. Якобы случайно. Я помню очень чётко первый раз, когда Джек меня поцеловал. Это было на кухне, как и всё, что важно, конечно, происходит на кухне, в его съёмной квартире, куда обычно он меня приводил. Он так часто рассказывал о своём доме, что мне не терпелось увидеть его своими глазами. Но всегда приводил в квартиру. В какой-то момент это уже стало привычкой, и я перестал мечтать о том, чтобы увидеть этот воображаемый, далёкий от меня особняк, который он с таким восторгом описывает. Казалось, он относится к другой, совершенно не связанной со мной жизни, к которой не стоит даже и пытаться приблизиться. Я был прав. Я так ни разу и не побывал в его особняке. Это ведь не про любовь, Ричи, забыл? Этот поцелуй будто открыл во мне новый уровень, который я даже не знал, что имел. Поцелуями он часто затыкал мне рот. Очень действенно. И очень обидно. Но тогда ты этого не чувствуешь. Тогда ты замираешь в растерянности, прислушиваясь к своему телу, которое, казалось, в шоке не меньшем, и подбрасывает тебе такие приливы дофамина, которые едва не сносят тебя с ног. Но эти приливы всегда имеют свойство заканчиваться. И рано или поздно снова приходится говорить. Ты не можешь целоваться вечно. Частично я отдавал себе отчёт, почему я веду себя так. Почему когда вернулся домой, я был заведённым и возбуждённым. Почему не стоило попадаться мне под руку. С недавних пор я ненавижу, когда подкрадываются. В последние дни я то и делаю, что напряжённо нахожусь в ожидании опасности. Касания. Шлепка. Чего угодно, чего ты явно не хочешь. И Эдди славится тем, что ходит удивительно бесшумно, как ёбанный хоббит по всем канонам. На кухне стоит звенящая тишина, уже слишком поздно, чего я и добивался, когда бродил по улицам до одиннадцати ночи. И это ведь привычно – он часто так мог сделать, коснуться, отодвинуть, чтобы пройти или взять нужную вещь. Но сегодня любое дуновение в мою сторону раздражило бы меня. — Ты чего так поздно? Я подскакиваю, когда ощущаю руку на спине, и резко разворачиваюсь, едва не снося его с ног. — Боже, твою мать, Эдди, какого хрена? Моё сердце едва не выпрыгнуло из груди, и от испуга, такого нелепого, неловкого, пересохло во рту. — Чего ты дёргаешься, это я. — Я вижу, что это ты. Ты мог бы так не подкрадываться, блять? Его брови хмурятся, и он отходит на один шаг назад. — Ты не ответил на вопрос. Мои руки дрожат, и взгляд, прямой, пуленепробиваемый, направлен прямо на меня. Его губы сжаты тонкой линией, губы, которые ещё вчера ты пробовал на вкус. — Я не обязан тебе ни на что отвечать. Я могу прийти и уйти, когда захочу. Каждое слово. Я готов прибить себя за каждое сказанное слово, которое выливается из меня, как из пробитого корыта. Что-то подобное говорил мне Джек. Слово в слово, если быть точнее. И ты точно знаешь, что вызывают подобные высказывания. И именно поэтому используешь это против него. Эдди не реагирует так, как делал я. Не закатывает скандала, не злится, не просит объяснений. Он, казалось, всё понимает с первого раза. Только смотрит так, что мне хочется сбежать. Наказание молчанием. Что-то, что у меня никогда не хватало сил провернуть. Он смотрит на меня снизу вверх, но при этом я ощущаю себя ниже. Во всех смыслах. Когда он почти выходит из кухни, на ходу, не оборачиваясь ко мне, бросает: — Я оставил тебе ужин в холодильнике. Если ты захочешь, конечно. Я облокачиваюсь о тумбу, вслушиваясь в своё сердцебиение. Когда он выходит, я не сдерживаю всхлипа. И выдох, рваный, натужный, разрезает тишину.