Give Me Some Space

***

Ровно день. Наказание длится ровно день, и это непривычно. Для всех. Беверли удивлена тем, что за завтраком никто и слова не проронил. Обычно хоть один из нас пытается хотя бы поддержать вид нормальной беседы, а здесь полный молчок. Он даже не смотрел в мою сторону. Так правильно. Так нужно. Ты этого добивался, поэтому не пытайся ничего исправить. Только изнутри ломает из-за того, что тебе хочется увидеть на себе его взгляд. Хоть раздражённый, хоть гневный. Хоть крупицу. Он всё делает чётко, убирает со стола всё за минуту, нигде не лажает, ничего не роняет, чтобы не было и повода придраться, и покидает кухню, так и не сказав ни слова. Беверли лишь пожимает плечом, мол, бывают плохие дни. И весь этот день я на иголках. Лёгкое раздражение свойственно нашим отношениям с самого начала. Я был вынужден терпеть его в нашей квартире по определённым обстоятельствам, и он это знал. Я не скрывал раздражения и когда приходилось нянчиться с ним, как с маленьким ребёнком, всё показывать на пальцах. Но между нами всегда был контакт. Я всегда чувствовал к себе его внимание. Оно тоже раздражало, потому что становилось привычным. Потому что с каждым разом раздражения становилось всё меньше. И это бесило уже сильнее. Я еле дорабатываю свой день. Мои ладони потряхивают, но когда я возвращаюсь домой, на этот раз на удивление вовремя, мне нужна минутка, чтобы решиться. То, что у Эдди, к сожалению, нет собственной комнаты, сейчас для меня плюс. Передо мной нет закрытой двери. Меня нельзя не впустить. И дыхание перехватывает, когда я вижу его со спины, сидящем на диване. Он слышал, что я зашёл, я специально гремел ключами, как умалишённый. Это вместо привет. Эдди оборачивается на меня, спокойно осматривая с ног до головы. Не пьян. Уже хорошо. Я прочищаю горло и неловко перекачиваюсь на носках, будто этим почти детским жестом стараюсь разрядить обстановку. Руки в карманах, взгляд ровный. А сердце дрожит по причине, которая меня очень не устраивает. Так не должно быть. Но меня бесит, что это так, и я не могу не сказать: — Прости меня. У меня был херовый день, но ты не имел к этому никакого отношения. Я не имел права срываться на тебя. Его глаза меня смущают. Я ощущаю дикий дискомфорт, когда люди смотрят так - долго, почти не моргая. Я понятия не имею, что плещется на дне. — Как и тем вечером, ты сделал это, но не хотел? Или хотел, но не хочешь признаться? Я застываю и сжимаю руки в карманах сильнее. Ладони неконтролируемо потеют, но он этого не увидит. Мы смотрим друг на друга минуту, в полном молчании, в котором ответ на все вопросы как будто появится сам. Но эта проверка терпит крах - я слышу, как проворачивается ключ в замке, и инстинктивно поворачиваю голову на звук. Пришла Беверли, и дальше говорить просто не имеет смысла. Эдди снова возвращается к своей книжке и, казалось бы, разговор окончен. Тема закрыта. Но от этого послевкусия, от моего извинения, которое ни одному из нас не показалось искренним, хотя на деле таковым оно и было, остается горький осадочек. Мне бы хотелось наплевать, сделать вид, что свою часть я выполнил - остальное за ним, но эту неловкость, незавершенность я могу ощущать в воздухе даже на кончике языка. — Есть кто дома? Беверли забегает на кухню, и я отхожу подальше от Эдди, освобождая ей проход. Боковым зрением замечая, как быстро и почти незаметно он подарил мне мимолетный взгляд. Это, конечно же, не «всё в норме». Это «договорим позже. Даже не надейся соскочить снова». Даже и в мыслях не было, что всё будет так просто, как же. И то, какой водоворот эмоций у меня вызывает этот предстоящий, чисто гипотетический разговор между нами, пугает меня всё больше. Я и хочу его и боюсь набраться решимости. Но взгляд уже получен. Почему-то только это заставляет сердце сжаться от восторга.

***

С Джеком мы никогда не говорили. Так, как положено, начистоту. Претензии копились, разрастались внутри, доходя до такой степени, когда молчать уже было просто невозможно. Взрывались маленькими невысказанными вулканами, оставляя за собой крохотные пепелища. Обычно в ответ он всегда отмалчивался какое-то время и не приезжал. Всегда казалось, что ему легче переносить моменты расставаний, и он запросто выдержит этот холод. Это наказание будто придумывалось персонально для меня. Один раз я чуть было к нему не приехал. Я уже был готов постучать в его дверь, уверенный, решительный, сгораемый от ревности, где он и с кем. Но в тот вечер что-то щёлкнуло во мне, в первый раз, и я ясно ощутил на себе его взгляд. Гипотетический, но настолько реальный для меня, что я поёжился. Взгляд, полный безразличия и насмешки. В его духе было бы захлопнуть дверь перед лицом, выставляя меня полным идиотом, который ещё на что-то надеялся. Когда он возвращался, я не мог объяснить, что конкретно происходило со мной. Это было похоже на наркотик. Ты знаешь, что это вредно. Знаешь, что будет хуже. Но от воспоминаний, как было мимолётно хорошо, переключаются все кнопочки в голове. Он всегда оставался на всю ночь после подобных ссор, даже двигался иначе, бережнее, осторожнее. Словно я что-то значу, и он извиняется. Это было извинением только в моей голове. Не только я был подсажен на подобные встречи, которые либо заканчивались кроватью, либо крутились разговорами вокруг неё. Он имел свою зависимость от того, чтобы быть со мной тем, кем не мог быть с остальными. Потому что только я видел его тем, кем он хотел быть. Лучше, интереснее, забавнее. Важнее. Важнее всех остальных. Безвозмездно, без всяких посягательств и претензий. Ему нравился тот образ, который я придумал для него. Он хотел ему соответствовать, потому что это был лучший Джек, лучшая его версия. Но это был образ. Я его выдумал. И слишком вжился в эту иллюзию, забывая, что ничегошеньки не соответствует реальности. А Джек верил. И очень обижался, когда маску не сорвать уже было невозможно. Эдди готовит завтраки. Раньше встаёт для этого, хотя я знаю, как он ненавидит ранние подъёмы. Ему приходится встать на час раньше перед работой, сонному, ненавидящему этот мир, не имея никакого желания коммуницировать. Несмотря на то, что утром он превращался в злобного воробья, ворчащего себе под нос, на столе всегда аккуратно стояла тарелка с яичницей и красиво украшенными овощами. Сегодня не была его очередь готовить. Как и вчера. Забавно, что раньше ему и себе-то готовить не нужно было, а сейчас куховарит за троих. Он сонно потирает глаза и рассеянно кивает, когда мы с Беверли благодарим его. Умалчивая тот факт, что ему, вообще-то, не за что извиняться. Я должен быть тем, кто перестанет смотреть на него так, словно он сейчас отбросит кожу и превратится в ужасного монстра, прячущегося под личиной человека. Человека заботящегося. Доброго. И любящего. В моей голове такое складывалось с трудом. Беверли целует его в щёку. Я ограничиваюсь сухим «спасибо» и даже скучаю по времени, когда можно было назвать его «солнышко». Он ведь не лажал. Всё честно. В этом не было нужды. И было странное затишье. Я ждал разговора. С тревогой, затаённым желанием поскорее с этим разобраться и отбросить на дальнюю полку. Побыстрее отшутиться и не ловить на себе его взгляд, когда его глаза опускались чуть ниже. Я видел, куда падал его взгляд, и каждый раз вспоминал. Это хотелось стереть из памяти. Это хотелось повторить. Вечер был странный. А ты попался под руку. Подобные слова никогда бы не сорвались с моего языка, даже при острой нужде. Я не мог заставить себя это произнести. Это было не так. Слишком заигрываясь в наблюдение за его поведением, его жестами, каждым вздохом, к которому я прислушивался внимательнее, я не замечал главного. То, что было настолько прямо перед носом, но я, упиваясь собственным состоянием, предпочитал этого не видеть. Беверли смотрела на Эдди так, как я когда-то смотрел на Джека. Миллион лет назад. Как смотрит любой другой человек на того, кого безмолвно обожал. Я знал Беверли, и знал этот её взгляд. И когда до меня, наконец-то, дошло, к чему идёт дело, резко захотелось разорвать все связи и убежать, куда глаза глядят. Но я, конечно же, знал, что никогда этого не сделаю. Она прикасалась к нему чаще, чем делала раньше, заглядывала на него так внимательно, что будто забывала даже моргать. Пыталась вызвать его улыбку, даже когда он темнее тучи. У неё, кстати, получалось. Казалось, ради неё он готов выдавить кислую улыбку, лишь бы она не переживала. Я никогда не мог рассмешить его. Мне было даже страшно попытаться сделать это. От его смеха мурашки ходили по рукам, поднимались по спине, затылку, отдавая в висках. Этим смехом хотелось измазать всего себя, чтобы в ушах звенело, и носить в груди, сохранив в памяти этот звук. Редкий. Но настолько переворачивающий что-то в животе, что становилось страшно. По-настоящему страшно. Эдди, как мне казалось, даже не замечал. Я по крайней мере этого не видел. С его стороны оставалось дружеское, почти братское отношение, которое он менять пока что не собирался. Я всё пытался прислушаться к себе, к своим чувствам на этот счёт. Даже если и так - мне-то что? Эдди не лучше и не хуже любого другого парня, с которым могла бы сойтись Бев. Эдди порядочный (номинально, пока не доказал обратное), добрый и очень, как оказалось, трудолюбивый. Многое у него через пень колоду из-за отсутствия опыта, но мне нравится, что он не сдается на полпути, а пытается добраться до сути - как же все-таки выполнить то или иное задание. Его не смущает, что по пути он может обжечься, ошпариться или бахнуться током - ко всему он относится с детским нескрываемым любопытством. Но даже при всей его внимательности он, видимо, не видит. И я просто ненавидел тот факт, что я заметил это раньше, чем он. Что мне придётся либо открыть глаза ему, чего бы очень не хотелось делать, учитывая все наши взаимоотношения (ты целовался с ним, бога ради) (ты думаешь о том, чтобы это повторить), либо намекнуть Беверли, что это не очень хорошая идея, потому что Эдди, как минимум би. А как максимум - просто не заинтересован в отношениях. Либо это не те отношения, на которые рассчитывает Беверли. — Сегодня вечером Билл приглашал нас в клуб. Он в городе на пару дней и очень хотел бы встретиться. Эдди подходит ко мне со спины и наглейшим образом ворует ту гренку, которую я с таким трудом намазывал маслом уже минуту. Я разворачиваюсь и уже набираю полную грудь воздуха для ора, но он одними губами произносит «прости, я просто спешу», отламывает половинку, чтобы поделиться со мной моим же завтраком, и разворачивается к Беверли: — А кто такой Билл? — Наш общий друг. Его из детского дома забрали почти сразу же, он там не пробыл и полгода. Но мы успели с ним подружиться. И до сих пор поддерживаем связь, — я монотонно объясняю и делаю новую гренку. Не похоже, что он торопится, раз есть время постоять попиздеть с нами. — Эдди, у тебя на губе... — Беверли придвигается, чтобы вытереть краешек губы, запачканный в масле, а я боковым зрением смотрю за этим действом. Каспбрак переводит на неё взгляд и легко, благодарно кивает, сам дотирая губы. И снова бросает взгляд на оставшуюся половинку. Боже, блять, хитрый кот, который только и может, что выпрашивать еду. Я закатываю глаза и киваю ему, мол, вперёд. Всё равно придётся делать ещё. Он едва заметно, случайно, касается меня пальцами, и только на секунду мне кажется, что я почувствовал поглаживание. Совсем крохотное, которое возможно произошло только в моей голове. — Эдди, ты же пойдёшь с нами? Как раз познакомим тебя с нашими друзьями, не сидеть же тебе дома одному. Каспбрак жуёт молча минуту, другую, и я вижу, как Беверли буравит его глазами. Она буквально заглядывает в его рот в поисках ответа. Окей, Эдди, ты правда не видишь или слишком похуист? — Конечно, пойдёт. Теперь у него просто нет выбора. Беверли расцветает в улыбке, а я надеялся этим поддеть Эдди, немного позлить его, что так нагло за него всё решил. Но он смотрит на меня без тени обиды, пристально, глубоко, будто бы ища подвоха. Его нет. Я просто хотел сделать Беверли приятное. Его нет.