9
25 марта 2021 г., 02:40
***
Я игнорировал его неделю. Длинную, невыносимую неделю, со всеми взлетами и падениями настроения. А потом позвонил. Его голос был приятно удивлён, я застал его врасплох. Я позвонил внезапно, слишком поздно и невежливо, но он был рад. Я почувствовал это по телефону. Я всё ещё не собирался с ним спать. Этого желания во мне так и не возникло, и за весь вечер, я ни разу не пересёк черту, чтобы свести всё к флирту. Что было чертовски освобождающе уже с первых минут разговора. Хотя, возможно, стоило бы попытаться. Стоило бы дать шанс позволить себе увлечься кем-то, кто был бы абсолютно белым листком для тебя. Чистым, неразгаданным. Незапятнанным воспоминаниями и ассоциациями. Твоими проекциями на нём. Позволить добавить своих красок в эту палитру. — Так чем именно ты занимаешься? — Я не говорил? Обслуживаю посетителей в гостинице. Меняю бельё в номерах, доставляю их багаж, привожу тележку с едой. Позволяю им на меня пялиться, когда они дрочат. Типичная работа швейцара. Стэн давится своей едой, а я стряхиваю пепел в пепельницу. В этом баре можно курить внутри, и это прекрасно. Я не брал сигарету в рот уже несколько недель, и сейчас немного ударяет в голову знакомый, любимый аромат дыма. Мои губы слегка дрожат. Я не верю, что ляпнул это только что. — Странные у тебя шутки, Ричи. Я смотрю на него спокойно, без тени улыбки на лице. Стэн смотрит в ответ серьёзно, он не уверен, стоит ли смеяться. Моё сердце делает толчок, другой. На третий моё лицо расслабляется, и я усмехаюсь: — Люблю застать людей врасплох. Прости. Это и правда не смешно. Он выдыхает, а я опускаю глаза в стол, заостряю внимание на тлеющей сигарете, и чувствую, как в груди комом застревает вскрик. Будто тебя режут, а ты не можешь пошевелиться, не можешь встать, выбить этот нож из руки. — Я просто всегда прислушиваюсь к шуткам людей слишком сильно. В юморе человек раскрывается сильнее всего, тебе так не кажется? С чего он смеётся, что поддерживает. Нет лучшей проверки на личность, чем проследить, что веселит человека. Я хмыкаю и поднимаю глаза. — Что ж, я, видимо, провалил проверку на адекватность. Я только что посмеялся над домогательствами. — Я не из-за этого встревожился. У тебя всё в порядке? Не знаю, могу ли я спрашивать, но я был удивлен твоему звонку. — Ты ведь сам дал номер. — Но я не рассчитывал, что ты реально перезвонишь. Ты выглядел совершенно незаинтересованным. Должно быть, что-то случилось. Я закатываю глаза и цокаю слишком шумно. Стэн придвигается ближе, насколько можно придвинуться за этим крохотным столиком. Мы сидим напротив друг друга, и был вариант сесть на диваны, рядом. И я сразу отбросил этот вариант. А Стэн не возражал. — Лучше не бывает. Мне очень нравится сегодняшний вечер. Но я хочу прояснить кое-что, чтобы не вводить тебя в заблуждение. Урис приподнимает брови и позволяет себе лёгкую, совсем необидную насмешку. Он не курит, но по количеству напитков превосходит меня. Но в этот вечер мне их считать почему-то не хочется. Хочется расслабиться. И послать всё к чёрту. — Ты так часто намекал, что не будешь со мной спать, что, кажется, уже даже все вокруг это поняли. Всё нормально, Ричи. Расслабь уже свой член, никто на него не зарится. Мне тоже нравится сегодняшний вечер. Он протягивает руку и отбирает у меня сигарету. Затягивается, делает это совершенно по-иному, в своём неторопливом, размеренном стиле. Он даже курит, как банковский работник. Чётко, выверено, строго. Он уже успел рассказать мне гораздо больше о себе, чем я ему. Тоже сухо, но очень информативно. Отец работал в банке, мать всю жизнь проработала в душном, сером офисе, под стать отцу, и эта стабильность, выверенность отпечаталась у него на подкорке. Они не знают, что он гей. Эта крупица информации как-то подмачивает репутацию идеальной, канцелярской семьи. Где всё тютелька в тютельку. Где даже садятся ужинать по расписанию. И всегда есть паршивая овца в семье. Которая ходит в волчьей шкуре. — Просто сразу расставляю эти долбанные точки над и. Ты мне нравишься, поэтому я не хотел бы портить это сексом. — Это не единственная причина. Сейчас, первый раз за всё время, меня пронзает - наконец, это не лицо Джека. Наконец, его черты размываются, окрашиваются в серый. Пока вовсе постепенно не исчезают на моей палитре. Моё сердце начинает стучать быстрее, и поцелуй, чужой, украденный пролетает перед глазами в сотый раз. Они это наверняка обсудили. Обсудили же? Между Эдди и Беверли словно ничего не произошло, они вели себя, как прежде. Этого я не до конца понимал. И думал об этом безостановочно. — Причин уйма. Но тебя они никак не касаются. Ты точно не хочешь слушать бредни малознакомого пацана. — Но ты ведь сидел и слушал, как я полчаса рассказывал до какой кристальной чистоты мать должна была натереть ложки, чтобы подать на ужин. Почему ты решил, что мне неинтересно узнать твои бзики? Есть кто-то, да? Как всегда, есть кто-то, и ты не можешь быть с ним. Классика. Расскажи подробнее. Теперь уже я не знаю, шутит ли он, потому что выглядит он чересчур торжественно - только ручку и блокнот дай в руки, и он начнёт за тобой мемуары писать. Со мной никто ещё не говорил таким тоном. И в то же время, я внутренне ощущаю, что он небезразличен. — Я бы не сказал, что он мне нравится. Я постоянно его задрачивал тем, что он всё делает не так. Но сейчас я понимаю, что вообще-то, он справлялся получше некоторых, и единственная причина, по которой я принижал его - это убедить себя в том, что он не идеальный. Когда он идеальный. Идеальный маленький избалованный мальчик, который оказался совсем не тем, кем я думал. И это до ужаса плохо. Потому что он буквально лучший человек, которого я встречал. И я ошибался. Проебался, как всегда, с выводами. Слишком типично? Глаза Стэна чуть расфокусировались, он выпил больше меня, а я натараторил так, что не всякий трезвый разберёт. Я начал шевелить этот ком в груди, тыкать в него палкой, и он явно недоволен. Моё горло першит, и я делаю большой глоток, всё ещё избегая смотреть в глаза Стэну. — А в чём проблема? Он натурал? Я и правда обсуждаю Эдди с парнем, с которым у нас вроде как свидание. Но это не свидание. Я заебал уже самого себя. — Не сказал бы. Мы поцеловались с ним как-то, но то скорее была моя вина. И моё желание. Я не уверен насчет него. — Он тебя оттолкнул? В животе сладко тянет, когда я вспоминаю тот вечер. По крупицам, частично. Я бы весь алкоголь уничтожил, лишь бы иметь возможность вернуться в тот момент и прожить его снова. Трезвым. Чтобы каждую секунду запомнить получше. Чтобы себя понять получше. — Нет. Вообще-то, это был обоюдный поцелуй. Более чем. — И почему мы это тогда вообще обсуждаем? Разве не очевидно? — Дело же не только в грёбанном поцелуе. Он мог просто растеряться, неправильно понять что-то. Или не хочет меня обидеть. Это вообще ничего не значит. Кроме того, у них что-то намечается с Беверли. Вроде как. В эту лодку я явно лезть не буду, это уже слишком. Урис внимательно меня слушает, искренне удивляя тем, что он слушает. Зачем это только ему сдалось. Наверняка, это самое худшее несвидание в его жизни. — Ты ищешь чёрного кота в чёрной комнате, как по мне. Всегда можно спросить напрямую, чем сидеть и гадать о том, что творится в голове у другого человека. Или хотя бы проследить за его реакцией. Не всегда слова - это то, что важно. Понимаешь? Я делаю вид, что понимаю. Мысленно уже прокручивая каждый взгляд, каждый вдох в мою сторону, почти до маразма, до абсурда, понимая, что это приносит странное наслаждение. Потому что этих взглядов много. Слишком много. С самого первого дня.***
hozier - foreigner's god
В моей голове приятно шумит, когда за полночь я стараюсь бесшумно открыть дверь ключом. Стэн проводил меня до входа, опасаясь, чтобы я нигде не упал, что совершенно несправедливо. Это он едва на ногах стоял, в отличие от меня, который выпил вдвое меньше. Этот вечер как глоток воздуха. Который снова взбудоражил целый рой мыслей, зудящих, жужжащих прямо над ухом. Он не спит. И эта мысль почему-то до нелепого греет изнутри. Почему это горе луковое не спит? Свет выключен, в гостиной темнота, и единственный источник света – это телевизор, включённый без звука, на котором мелькают картинки дикой природы. Мои ноги не могут пройти мимо. Не могут напустить безразличный вид и пройти в комнату, не сказав ни слова. Мы перемолвились лишь парой слов после встречи с Биллом, и прошла уже неделя. И мне до смерти хотелось услышать его голос. Шёпот. Дыхание. Что угодно. — Интересно? Я осторожно, чтобы не испугать, подхожу к нему ближе, становлюсь позади и опираюсь локтями на спинку дивана. Эдди сидит, завёрнутый в тонкий плед и неторопливо крутит в руках уже пустую кружку с чаем. Он никогда не пьёт кофе. Он ненавидит этот запах, что я нахожу невероятно ироничным. Работать в кофейне и ненавидеть запах кофе – Эдди жилось с этим вполне сносно. Он на секунду отвлекается от просмотра, поворачивает ко мне голову и скользит взглядом снизу вверх. Что он так внимательно хочет разглядеть? — Как свидание прошло? В моей голове появляется крохотный Стэн, который с ухмылкой повторяет мою же фразу «это не свидание, ага». Глаза Эдди следят за моей реакцией, ждут ответа. Не всегда слова – то, что важно, понимаешь? — Мы правда будем об этом говорить? Он ведёт плечом и безразлично поворачивается к экрану. Мой взгляд опускается на его оголённую шею, на ключицу, которая убегает красивой дугой под футболкой. В ожидании, что к ней прикоснутся губами. Дотронутся языком, очерчивая круги. — Почему бы и нет, — вырывает из моих мыслей его голос. Он последний человек, которому стоит рассказывать о таких личных вещах. Но что-то дёргает меня остаться. Всего на один вечер. Один вечер ты можешь ляпнуть что-то, почти, как ты сделал это со Стэном, а потом перевёл в шутку, которая не была шуткой. Но ведь сработало. Ты можешь позволить себе побыть искренним одну ночь. Засекай. С тобой ничего не случится. Я обхожу диван, осторожно опускаюсь на него и непроизвольно подсаживаюсь чуть ближе. Эдди продолжает пялиться в экран, словно меня тут и нет. Но я-то вижу, что он ждёт продолжения. Его плечи напряжены, а взгляд стеклянный. Видок довольно суровый для того, кто просто смотрит программу про кенгурят. — Это было первое несвидание за последний... почти год? С тех пор, как я расстался с Джеком. Так что всё, как в первый раз, честно говоря. — Джек... — медленно произносит Эдди, перекатывает это имя на языке. — Теперь у нас есть имя. Наконец-то. Я киваю и понимаю, что машина запущена. Сказал А, говори Б. И сегодня у меня удивительное настроение - настолько паршивое, что я не против испортить его тем, чтобы поговорить о Джеке. Поделиться этим с Каспбраком. Он смотрит задумчиво, витая в своих собственных мыслях, в которые, я как в костер, подкидываю поленья. Сейчас будет ещё парочка. — Беверли упоминала, что у тебя был неприятный разрыв, поэтому запретила мне совать свой нос. Я думал, будет проще. Когда миллион раз прокручиваешь в голове одно и то же, кажется, уже выработался иммунитет, ничего в этой истории не способно тебя подкосить. Но совсем другое - облекать это, наконец, в слова. Проговаривать, вместо того, чтобы крутить в мыслях. Сейчас я уже легко могу его имя хотя бы произнести, чтобы не скребло от неприязни. И всё же, перед любопытными, внимательными глазами Эдди, чувство волнения снова усиливается. Может я не настолько готов, как думал. — Даже не знаю, как именно тебе всё рассказать... Чтобы ты всё правильно понял. Эдди придвигается ближе, но уважительно держит дистанцию. Не касается и не вторгается на мою территорию. За исключением того, что придётся и этот кусок воспоминаний отдирать по-новой. Именно на этом самом месте совсем недавно мы по дурости поцеловались. Играючи, без всякой претензии. Играючи? Я всё ещё помню вкус его губ. — Скажи просто как есть, как ты сам чувствуешь. Я пойму. Попытаюсь. — Если бы мы говорили об этом даже полгода назад, возможно, ты бы услышал совершенно другую историю. Тогда я был на эмоциях, слишком обиженный, чтобы соображать здраво. Хотя с самого начала знал же, кто он и чего хочет конкретно от меня. Он был немного старше, всего на пару лет, но мне тогда казалось, что он самый умный и интересный человек, которого я встречал. Не то, чтобы я много умных людей встречал тогда... Видимо, это и сыграло свою роль. Ко мне же никто раньше так не относился. Не окружал такой заботой и вниманием. Это было очень легко спутать с любовью. Особенно, когда понятия не имеешь толком, что такое любовь. — Пока звучит подозрительно хорошо. Я невесело усмехаюсь и поджимаю к себе колени, кладу на них подбородок, будто бы ища опору. Необычно вспоминать об этом так, просто сухим пересказом, словно сказку рассказываешь. В который ты даже забыл, что был главным героем. Обычно в сказках всегда хороший конец. Обычно. — Потому что так и было. Я обожал его. Слишком, чтобы замечать что-то плохое. — А плохое?.. — Эдди щурит глаза, и на секундочку я сталкиваюсь с его сосредоточенным взглядом. В темноте в них отражается горящий экран телевизора, который почти неслышно что-то бормочет, действуя странно успокаивающе. Всего на секунду, и снова я опускаю глаза в пол. Беверли спит в соседней комнате, и наши голоса, притихшие, почти слышимые кажутся мне слишком громкими. — Он был из очень зажиточной семьи, которая играла для него большую роль. Естественно. Плюс друзья, которые составляли его самый близкий круг общения. Мнения, от которых он зависел, как от наркотика. С ними я знаком, конечно же, не был, потому что... Сам понимаешь, куда мне до них. Эдди ёрзает на диване, и я вижу, что ему стало дискомфортно. — Ты сейчас серьёзно? — с неверящей улыбкой проговаривает он. Моё сердце начинает биться быстрее, тревожнее, и теперь слова я пытаюсь подобрать аккуратнее. Чтобы не казалось, будто я всё сгребаю в одну яму. Как делал в начале нашего знакомства с Эдди. Будто я его кидаю в эту яму. — Я не обращал тогда внимания на эти вещи. Мне было неприятно, не спорю, но я всё думал - что мне до его друзей, я ведь с ним хочу встречаться, а не попасть в его компанию. — Рич... — Я понимаю, да. Что дело на самом деле глубже, чем просто общие друзья. Он стеснялся меня и явно не планировал представлять кому-то, как своего парня. Мы вообще об этом никогда даже не говорили. И дело даже не в пресловутом «я люблю тебя», — я замираю и пытаюсь понять - не слишком ли? Возможно, — я просто заебался от ощущения, что я словно выпрашиваю эту любовь. А просить ни о чем даже не имею права. Если бы я захотел с ним встретиться, потому что элементарно соскучился, то нужно было обязательно предупредить его, устроить всё так, чтобы не пересечься с родителями, чтобы он в этот момент был без компании. А это сложно так всё сбалансировать. Поэтому приходилось довольствоваться теми моментами, когда он сам приезжал. Когда ему было удобно или он захотел этого. — И после такого ты бросил этого мудилу, правда же? — Эдди запинается, и лёгкая улыбка всего на секунду сверкает на губах. — Прости, не удержался. — Эмм.. Нет? Всё это длилось гораздо дольше, чем того требовал здравый смысл. Со временем я понимал ситуацию уже чуть лучше, знал, что надеяться уже вряд ли есть на что. Что если и будут отношения, то только так - тайно, мимолетно, и без всякой глубокой эмоциональной привязки. С его стороны уж точно. Я замираю и воспоминания того вечера, когда всё закончилось уже точно, вспыхивают в голове. Его слова. Наверное, слишком жестокие, но не будь я таким слепым, понял бы, что он уже говорил это. Миллион раз, только своими поступками. — Он ведь был прав. В том, что никогда не говорил мне ничего про чувства. Никаких признаний или нежностей. Мне было от этого неприятно, я обижался на это, а сейчас я понимаю, что с его стороны это была какая-никакая убогая честность. Между нами и правда ничего не могло бы быть. Это слишком разные миры, и в его приоритете явно был не я. Я просто с ужасом могу вообразить себе лица его родителей, если бы он представил меня им. Там было бы столько отвращения, что я бы утонул в этом, и моя самооценка упала бы ещё ниже плинтуса. Я уже молчу про то, что я на минуточку парень. Но с этим проблем, кстати, не было. Сейчас-то он вполне комфортно живёт себе со своим лучшим другом, уже парнем, в доме его родителей. По крайней мере, по последней информации, которую я знаю. Значит, дело действительно было во мне. На несколько минут в гостиной раздаются только тихие комментарии рассказчика из телевизора. Я даже не смотрю в сторону Эдди. Внезапно чувствую слабое прикосновение на затылке, и едва не выдаю себя шумным вздохом. Мне удаётся сдержаться, и пальцы Эдди невесомо, почти незаметно играют с кудряшками. Лучше спрашивать разрешения, когда делаешь такие вещи. Но я ощущаю, как горячо становится в животе от одного простого, успокаивающего жеста, что ничего в ответ на это не говорю. Его пальцы продолжают перебирать мои волосы, чуть увереннее. — А потом тебе на голову сваливается другой богатенький мажор, который тебя дико раздражает. И напоминает твоего бывшего. Я стону, понимая, что рот уже раскрылся, что слова уже сказаны, и как бы я ни пытался описать Джека нейтрально, Эдди, конечно же, почувствовал параллель. Кран уже прорвало, ты не выйдешь сухим. — Да всё нормально, Рич, — Эдди улыбается, когда видит, что я уставше прикрываю глаза рукой. Теперь мне жаль, что всё так. Что он появился в такой момент моей жизни, когда по неопытности и глупости я сужу всех по себе. Что я сложил о нём впечатление, которое он не заслуживает. Что попался под руку, когда я зализываю раны, к которым он не имеет никакого отношения. — Я это и так чувствовал. Просто не знал, из-за чего. Думал, что из-за моей незрелости. Моей несамостоятельности. Он убирает руку, которую мне одним рывком хочется схватить покрепче. Вернуть на место. Прикоснуться губами и проложить невидимую линию горячими поцелуями. Он этого не заслуживает. Ты, Ричи, идиот. — Меня совсем не бесит это, — и, видя его взгляд: — Может, самую малость. Но это даже забавно. И мило. Это ведь ерунда, Эдди, этому можно научиться. Это не делает тебя худшим или лучшим человеком. Меня это совсем не бесит. Только через минуту молчания он резко разрушает тишину: — Что именно? — Прости? Лицо Эдди в одно мгновение становится серьёзным, и глаза, тёмные, блестящие, буравят мое лицо. — В чём именно ты видишь схожие черты? Чем мы похожи? Кровь разгоняется по венам, и этот вопрос выбивает из меня весь воздух. Вот к этому я точно не хочу возвращаться. — Ничем. Ничем. Послушай, это полнейшая ерунда, это было в самом начале, когда я ещё не знал тебя толком. Первое впечатление обманчиво, понимаешь? — То, что мы богаты, да? — Эдди нависает надо мной, и что-то происходит с ним. Что-то, что я никогда раньше не замечал в нём. Обычно он милый, мягкий мальчик, который ни за что не станет блистать в тебя таким огнем. Таким, какой сейчас плещется в его глазах. Глазах, полных обиды. Он напоминает раненого коршуна, который из последних сил пытается взлететь, понимая, что, возможно, спустится уже только камнем вниз. Что он не потянет то, что хочет взвалить на себя. Но попытается всё равно. — Что мы берём, что хотим, иногда не спрашивая разрешения. Что ставим собственные нужды выше нужд других. Что мы надеемся, будто деньги всё решат в этой жизни и купят нам всё, что мы хотим. И кого хотим. Его голос тихий, почти различимый, но от него у меня идут мурашки по спине. В нём столько боли, что эта волна сносит на своём пути всё мнимое спокойствие, всё озорство. И эти стальные нотки он даже не пытается замаскировать. Я здорово кольнул его палкой в уязвимое место. Его можно понять. Никто не хочет быть на втором месте. — При поверхностном знакомстве, если не копать глубже, может так показаться. Но ты ведь не такой, Эдди. Ты же сам это знаешь. — Я буквально купил у вас возможность жить вместе. Воспользовался тем, что у вас не было выбора. — Вообще-то ты здорово нас выручил тогда. Так что это больше тебе идёт в плюс, чем в минус. Я смотрю в его глаза долго, не разрывая контакта. Не прячась в пол. Пытаясь каждую неуловимую эмоцию разглядеть. Его это обидело. Почему его это обидело? — Ты думаешь, что когда я помирюсь со своим папашей, то тут же свалю, как только подвернутся более комфортные условия? И забуду обо всём этом? О тебе? Я думаю всего пару секунду, прежде чем ответить. То, что и так крутилось между нами: — А почему бы и нет? — Он вздрагивает рядом. Но раз уж мы играем в честность... — В этом бы не было ничего удивительного. Это логично - выбрать более комфортную жизнь, чем влачить своё существование тем, что постоянно думаешь о деньгах, о том, как прожить следующий день и что есть через неделю. Это нормально хотеть лучшего для себя. Тебя никто бы не осудил за такое. Выбрать человека, который был бы тебе достойной ровней. — Спишь и видишь, как это произойдёт, правда? Как я свалю от вас и оставлю тебя в покое? — Милый, это неизбежно. Всё это, вся фраза, мой безразличный, со всем смирившийся тон, действует на него как красная тряпка. Я впервые вижу, как он ощетинивается: — Я тебе не милый. Не тогда, когда ты говоришь это так. И я понимаю, что ты боишься довериться. И не воспринимаешь меня всерьёз, смотришь на меня, как на ребёнка, свалившегося на твою голову. Но я взрослый человек, Ричи. И ты - мне ровня. Я ни разу за всё время, пока ты меня знаешь, не дал тебе повода думать иначе, ни разу не отнёсся к тебе, будто ты что-то несерьёзное, неважное. Я ставлю тебя выше всех остальных, неужели ты не видишь? Разве это не то, что ты хотел? Разве не этого тебе так не хватало раньше - признания, что ты важен, что тебя боятся потерять. Почему твоё долбанное ненасытное сердце падает в пятки, а кислород в лёгких на исходе? Почему ты отказываешься принять эти слова за правду? — Я пойду к себе. Нам лучше остановить этот разговор, пока... — Я не знаю, чем закончить это предложение. Не могу обернуть в слова свой страх, выставить его напоказ перед ним. Не могу придумать отговорку прочную, такую, которая бы перекрыла настоящую причину так же ловко. — Пока мы не наговорили лишнего. В его глаза я так и не решился посмотреть, зная наверняка, что там увижу. Я спиной чувствую на себе его взор, пристальный, провожающий. Кричащий в ответ столько вещей, которым пока что просто необходимо настояться. И когда я уже дошёл до входа к себе, слышу, как в спину мне тихо летит: — Я надеюсь, что смогу тебя переубедить. Доказать тебе, что всё не так, как ты думаешь. Я даже не оборачиваюсь и не останавливаюсь, а делаю вид, что не расслышал. «Это не соревнование. Тебе нечего доказывать» - это так и остаётся неозвученным.
