Give Me Some Space

***

Эдди не уставал каждый вечер накрывать тарелку с моим ужином, чтобы она не остыла. И молчаливо каждый вечер убирать её в холодильник. Нетронутую, остывшую. Совместные ужины кончились, захлопывая ещё одну возможность провести время вместе, как старую книжку, потрёпанную, рассыпающуюся, концовку которой ты дочитал до дыр. Там не будет счастливого конца. Можно не читать. Последние недели я почти не выходил со своей комнаты, лишь утром, чтобы сбежать на работу, и вечером, чтобы вернуться, слишком поздно, чтобы иметь силы разговаривать. Несколько раз я видел его взгляд в проходе, мельком, когда в начале дня мы сталкивались у двери. Конечно, он понимал, что это ненормально. Что со мной что-то происходит, и его это касалось напрямую. Я видел, как это воздействовало на него. Он был понурый, апатичный, лишённый своего прежнего интереса и огонька к новой жизни. Когда был его черёд готовить ужин, он делал это молча, чётко и очень быстро. Раньше он любил включать музыку и готовить, подпевая тихонько себе под нос. Подбегать ко мне, чтобы я проконтролировал, всё ли так. Когда всё всегда было так. Сейчас на кухне по-прежнему пахнет вкусной едой, но сделана она под пугающую тишину. Я не мог заставить себя посмотреть ему в глаза. Если и раньше пропасть между нами трудно было охватить взглядом, то сейчас я ощущал, как внутри всё дрожало, стоило мне посмотреть на его лицо. Заметить в свою сторону робкую, слабую улыбку, от которой скребло в груди. Я не мог отделаться от мысли, что он знает. Но это просто невозможно. Если бы он знал хотя бы десятую часть, то ни за что в жизни такого взгляда в свою сторону я бы не получил. И всё же? Одной крохотной, но самой опасной, крикливой частью меня, меня разрывало от желания узнать – что будет, если я ему расскажу? Как быстро я увижу, что он собирает свои вещи? Как быстро поменяется его взгляд? Погаснет улыбка? Как быстро он исчезнет из моей жизни, неизбежно, безвозвратно, оставляя меня там, где и нашёл? Я думал об этом каждый день. Представлял себе момент, когда он выходит за дверь, оставляя перед этим свой комплект ключей. Не оборачивается, ничего не говорит напоследок. Я видел это так чётко, что временами приходилось душить в себе истерику, словно его уже нет. Словно не он в гостиной, совсем рядышком, на диване. Не его дыхание, тихое, умиротворённое, разрезает тишину комнаты. Я так часто думал о его уходе, что для меня это перестало быть гипотетическим событием. Я словно жил в ожидании, когда мои мысли, тёмные, обречённые, воплотятся в жизнь, потому что это обязательно случится. — К тебе можно? В темноте разносится тихий, неуверенный вопрос. Два часа ночи. Я мог бы притвориться, что сплю. Я почти и спал. Из-за чего реальность и сновидение переплетаются между собой, путая, вводя в ступор. Эдди. Я бы мог различить его даже, если бы он не сказал ни слова. Его дыхание, шарканье ног и вдох. Он дышит так громко, что оглушает своим нежданным присутствием. Он заходит в комнату. Тихо закрывает за собой дверь. Он никогда раньше не приходил без приглашения. Он и вовсе в моей спальне был несколько раз, и то днём. — Ты спишь? От его голоса я ощущаю, как приятные волны накрывают всё тело, а сердце забилось так быстро, что, боюсь, он услышит. — Я просто хотел сказать, что... Я благодарен, что ты поделился со мной. Это никак не меняет моего мнения о тебе. И что я понимаю, почему ты отдалился. И я не буду давить, просто... Мне тебя не хватает, понимаешь? Хотя бы изредка проведи минутку с нами. Хотя бы за завтраком. Или ужином. Или когда застёгиваешь куртку и убегаешь на целый день. Всего минутка. Я... подожду. Если нужно, я подожду, Ричи. Сколько нужно. Три удара. Четыре. Пять. Потребовалось пять ударов быстро бьющегося сердца, чтобы я услышал, как слабо скрипнула дверь. Я выдыхаю, осматривая в темноте комнату. Со мной рядом уже никого нет, и лишь стук, быстрый, выдающий каждую мою мысль, каждое моё желание, раздаётся в ушах. Это никак не меняет мнения о тебе. Это меняет. Не может не менять.

***

Он никогда не рассказывал о своей двоюродной сестре. Не удивительно, что я узнаю об этом так – шёпотом, через вторые руки. Но, тем не менее, эта новость подкашивает так, что я едва стою. И откидывает меня на тринадцать лет назад. — Ему только вчера сообщили об аварии. Позвонил отец первый раз за всё время. Она влетела в грузовик, не справилась с управлением. Как я поняла, она была пьяная. Или под наркотиками. Эдди толком не объяснил пока что. Машинально бросаю взгляд на дверь – закрытую, за которой, по рассказам Беверли, безмолвно уже несколько часов Эдди сидит в одиночестве. Когда я пришёл с работы, то Беверли первым же делом отвела меня на кухню, единственное нейтральное место, где можно уединиться, и по её взгляду я тут же понял – что-то случилось. Что-то, из-за чего сердце тут же боязливо подпрыгнуло внутри. — Пиздец. Я буравлю взглядом дверь, которую мне, конечно же, в ближайшее время не откроют. Но я и сам понимаю - туда лучше не соваться. Правда же? — Я решила, что ему нужно побыть одному, поэтому уступила свою спальню. На автомате качаю головой, и слова «авария», «разбилась», «не справилась с управлением» елозят в голове, вытаскивая на поверхность кучу воспоминаний. Множество ассоциаций, от которых хочется закрыться в комнате без окон и дверей. Чтобы никого не подпускать, ни единого звука не услышать. Эдди сейчас должно быть чувствует себя так же. Если честно, мне больно даже представить, как он себя чувствует. — Они были близки, не знаешь? Я понимаю, что ничего не знаю. Абсолютно. Элементарно, как её зовут. Звали. Боже, что за пиздец. — Вообще-то, она была единственной, с кем он на самом деле ладил. Единственная, кого он вообще упоминал из своей прошлой жизни. Снова сдержанный кивок. Какие слова здесь нужны? По себе знаю, что первые часы, первые дни, до тебя толком не доходит. Всё кажется, как в зазеркалье – нереальное, чуточку искажённое. И будто всё это не взаправду. Только потом на тебя накатывает. Так, что тебе выть хочется и отмотать всё назад, когда ты всё ощущал вполовину. — Поаккуратнее с ним, не налегай на него. Я вздрагиваю и моргаю несколько раз. К чему это было сказано? В последние дни я от силы сказал ему несколько слов. — Думаешь, я бы стал? Бев? — Я уже не знаю, что конкретно между вами происходит. Иногда вы как кошка с собакой, а иногда так нежничаете, что хрен вас разберёт. Сейчас ему не нужны эти качели, понимаешь? Думаю, его лучше оставить в покое. Хотя бы до утра. А там посмотрим, что можно сделать. Впервые в голосе Беверли я слышу отголосок яда. Колкости, раньше ей не свойственной. Она тоже человек, напоминаю я себе. И тоже может ревновать, Ричи. Она не слепая. А ты, затерявшись в своих воспоминаниях, проблемах, совсем не видишь, что происходит под носом. И что Беверли странно холодна к Эдди последние дни. Явно не то поведение, которое должно быть после того, как двое поцеловались. Если они поцеловались по обоюдному согласию. — Я даже и не думал. С моей стороны можешь быть спокойна. Она кивает, последний раз бросая на меня продолжительный взгляд, который надолго застревает в памяти. Она ничего от меня не скрывает – напоминаю я себе. И сказала бы мне всё, как на духу. Но про себя ты тоже думал так же всего пару месяцев назад. И что ты рассказываешь ей теперь? Что ты рассказываешь хоть кому-то? Уснуть я так и не смог той ночью. Почему меня не покидало ощущение, что там, за этой дверью, раздавался безмолвный крик о помощи? Что не всегда единственно правильный вариант – это оставить в покое? Что, возможно, я совершаю ошибку тем, что даю ему возможность побыть одному. Я лежал и понимал, что прислушиваюсь к тому, что происходит за стенкой. Но там была тишина. Ни звука, ни шороха. Я всё лежал и прокручивал в голове последние слова Беверли. Даже тот факт, что наше общение выходит за рамки привычной колкости, что становится заметным, не играет такой большой роли. В груди противно разливалось гадкое чувство – на обиду я не имел никакого права, но мне было обидно, что всё так. Что первый человек, к которому он вынужден был обратиться – была Беверли. Мне хотелось быть рядом с ним в этот момент. Хотелось подставить своё плечо, вместо того, чтобы изо дня в день делать вид, что мне на всё плевать. Было ощущение, что я мог бы дать больше. Что я должен был поддержать его по-другому, больше, чем просто сожитель, которого он периодически встречает в квартире. Я даже не знал, что у него была сестра. Первый человек, о котором я узнал, с кем он был близок. Чёткое эгоистичное осознание, что я каким-то образом должен был узнать. И что пора признаваться в том, что меня это волнует. Больше, чем я показываю.

***

Ты никогда не знаешь, как действовать лучше. Вертишься вокруг, как провинившаяся собачка, которая прекрасно знает, что нагадила. Наследила так, что уже не отвертишься. Только забавно – я наследил тем, что никак не отметился. Хотя должен был. Я знал, что должен был. Несмотря на все слова Беверли и весь здравый смысл. Я заваривал себе крепкий кофе, чтобы хоть немножко взбодриться после бессонной ночи. Глаза пиздецки пекли, а головная боль потихоньку набирала обороты. Денёк будет адовый. — Сделаешь и мне? От его тихого голоса я вздрагиваю, совсем не замечая того, что Эдди уже стоит за спиной. Бесшумно, только так, как он умеет довести до инфаркта, подкрадывается и становится рядом. Я оборачиваюсь и затаиваю дыхание. — Прошлой ночью было так тихо, что я совсем не мог уснуть. Слова застревают в горле, сердце подскакивает вверх-вниз, но мозг пытается сосредоточиться на выполнении мелких задач. Кружка. Кофе. Налить. — Сейчас всё сделаю. Я оборачиваюсь от него, снова становлюсь лицом к турке, пытаясь спрятать свою беспомощность от него. Я ощущаю себя дико жалким, неспособным помочь тому, кого... И то, что он всё ещё стоит в нескольких шагах, смиренно молча ждёт своей очереди, выбивает всю почву из-под ног. Мне жаль. Сочувствую. Это ужасно. Всё не то. Ты-то знаешь, что это не то. Это и близко не подходит к тому, что я имею в виду. Я рядом. Вот, что мне бы хотелось сказать. Но разве такое обязательно говорить вслух? — Я хотел тебя попросить кое о чём. Ты можешь отказаться, конечно, я пойму. — Да? — слишком быстро отвечаю. Я передаю ему кружку, кончиками пальцев стараясь не коснуться его руки. Всё же не удаётся. Холод его руки обжигает мою тёплую кожу, что я слегка вздрагиваю. — У меня нет прав. А ты умеешь водить. Ты мог бы отвести меня в Дерри на похороны. Синяки залегли глубже, кожа тусклая, а волосы запутанными, ещё не приведёнными в порядок, прядями свисают на лоб. Руками бережно сжимает кружку свежего, горячего кофе, к которому пока не притронулся. — У меня нет машины, Эдди, — мягко напоминаю ему. — Можно взять в аренду. Я уже узнавал цены. Если я поеду поездом, то, боюсь, не успею. Я мог бы нанять и водителя, но... Мог бы ты? Свой человек мне бы не помешал туда, куда я еду. Я делаю шаг ближе, инстинктивно, машинально, словно тело само делает выпад по собственной воле. Ему не нужно просить. Как можно подобрать такие слова, чтобы выразить, что я исполнил бы всё, что он попросил бы меня. Чтобы это не звучало отчаянно или нелепо? Всё, что угодно. — Конечно. Я возьму отгул, и мы поедем. Естественно. Когда спустя несколько минут заходит Беверли, я благодарен этому. Руки ломает от того, чтобы прикоснуться в желании хоть как-то выразить это. Ту поддержку, на которую, я надеюсь, он рассчитывает. Сейчас мне как никогда тошно от того, что я не умею правильно выражать свои мысли. Чувство заботы, переживания, волнения и страха за то, чтобы он оставался в порядке. Всё это в моём каменном лице не увидишь, даже если очень попытаешься. Но Эдди больше не поднимает на меня глаз. Тихо переговаривается с Беверли, рассказывает, что ему предстоит сделать и что я еду с ним. Я. Взгляд Беверли в свою очередь выражал достаточно, чтобы я потупил свои глаза. Она не смотрела злобно или ревниво. С какой-то грустью и отчаянием, от которого внутренности мерзко перекручивало. В тот момент между нами залегла та трещина. Я видел, что Беверли с этого момента будет смотреть на меня иначе. Что всё будет иначе с этого самого момента.