12
5 апреля 2021 г., 01:24
***
Перед поездкой Беверли обнимает нас обоих, не делая никаких замечаний. Целует в щеку сначала меня, затем Эдди. И Эдди не замечает, как быстро мы отводим глаза друг от друга. Беверли тоже умеет водить машину не хуже меня. Эдди это знал. Но она никак не развивает эту тему, лишь бросая на прощание «удачной дороги. Рич, не торопись, ладно? И позвоните, как приедете в Дерри». В салоне машины первые пятнадцать минут стоит самая неловкая тишина, которой я был причиной. А затем, когда мы уже отъехали от нашего дома на приличное расстояние, со стороны Эдди разносится: — Стэн был очень добр к тебе. Одолжил машину парню, с которым два раза сходил на несвидания. В аренду машину брать не пришлось. Стэн Урис только услышав про ситуацию, тут же начал спорить со мной, что в этом нет необходимости, он без проблем даст свою. Только за бензин заплатить и готово. Стэн может быть убедительным. И жутко упрямым. Он отличный парень. — Мы ещё по телефону разговаривали пару раз, так что... Мы дружим, Эдди, — зачем-то уточняю я. — Ничего такого. Эдди сидит боком, повернувшись ко мне вполоборота, и имеет возможность пялиться, сколько угодно. Я же имею отличное оправдание не сталкиваться с ним взглядом – мне нужно смотреть на дорогу. Но я крепче сжимаю руль машины и физически чувствую дыхание, раздающееся вблизи. — Я сразу сказал Беверли, что ничего не получится. Между нами. Если тебе интересно. Быстрый взгляд, всего пару секунд, от которых краска приливает к лицу. Три часа. Ехать нужно три часа рядом, на расстоянии меньше метра, вдвоём, когда можно прикоснуться в любой момент. В любой момент поймать ответный взгляд. И даже некуда сбежать. — Это был вопрос времени, если честно. Когда она западёт на тебя. — Она не запала на меня, — спокойно выдыхает Эдди. Он ёрзает и садится поудобнее, поджимая, как всегда, одну ногу под себя. — Просто тогда в клубе был такой момент. Располагающий к этому. Понимаешь? Она сама испугалась, что сделала это. Мы всё обсудили с ней. Я люблю её, но явно не в этом смысле. Плюс, — он усмехается краем губ, — я помню, что ты пизды мне вломишь, если я разобью ей сердце. У неё надёжный защитник. Дыхание сдавливает, когда я понимаю абсурдность всего. Что во многих ситуациях именно я был причиной её волнений. И что Эдди отверг её, возможно, есть и моя вина. Все трое это понимают без слов. — Ещё ни разу не было такого, что я действительно защитил её от какого-то мудака. Всё говорю об этом, но это же невозможно. Ты всё равно обожжёшься, если так нужно. Не прикажешь же человеку не чувствовать, что он чувствует, правда? Лишь спустя минуту, когда я уже сосредоточился на повороте, Эдди говорит: — Правда. Или приковать к батарее, тоже действенный способ. Мои губы совсем слегка трогает улыбка, и я бросаю на него осторожный взгляд: — Херовый повод вернуться. Нервничаешь? Каспбрак словно по новой вспоминает, что мы не просто так едем в этой машине, и справа от меня доносится тяжёлый выдох. Слишком рано, чтобы уже сделать привал? Я хотел бы смотреть на него, когда он будет говорить, не отвлекаясь ни на одну секунду. Но так даже лучше. Я чувствую, что в дороге все слова приобретают характер какого-то искупления. Нет шанса выбраться, не нужно смотреть в глаза. Выплёскивай. Сделай вид, что всё сказанное останется только в этой машине. — Будет непросто. Отец не хотел, чтобы я приезжал. Он всегда был против моего общения с сестрой, потому что она единственная, кто адекватно смотрел на вещи. И он опасался, что чем больше я провожу времени с ней, тем быстрее пойму его сучий характер. Что в принципе и случилось. Он будет хамить. Скорее всего, обязательно выдаст какую-то хуйню, так что заранее прошу прощения. — Ты не должен просить прощения за него. Ты-то тут при чём? — И всё же. Я позвал тебя с собой, потому что так мне спокойнее. Но это явно не развлекательная поездка, к сожалению. Честно говоря, до меня всё ещё не доходит. Нет ощущения, что ты едешь на похороны. После того, как я осторожно выезжаю из туннеля, дав себе минуту на размышление, произношу: — У меня было так же. Но я был мелким, может из-за этого. Всё кажется, что дверь откроется и они зайдут, как ни в чём не бывало. И детали. Так паскудно, что ты помнишь всё до мелочей. Всякие забавные привычки, и даже запах. Я всё ещё помню, какой парфюм носила мама. Невероятно. Я чувствую, как рука Эдди касается моего колена. Успокаивающий жест, ничего более. Пальцы не бегут вверх, не портят момент неуместным приставанием. Это сделано совершенно с другой целью. Но все мои внутренности от этого переворачиваются. Когда был последний раз, когда я произносил это вслух? Что я скучаю по родителям? Какие они были? Что я всё ещё чувствую. Так много, что порой страшно. — Это не работает, правда? Слова, что время лечит, — говорит Эдди. — Оно лишь... притупляет тебя. Обездвиживает. Заставляет смириться. Но не лечит. — Возможно, притупление эмоций – это и есть лечение. Когда ты не чувствуешь такую сильную боль, как раньше. Лучше, чем ничего. Его рука лежит ещё несколько минут ровно, обжигая своим теплом. Затем Эдди переводит взгляд прямо, на дорогу, и позволяет каждому из нас погрузиться в собственные мысли. Не ощущая дискомфорта от тишины.***
Это дворец. Натуральный. Ещё за несколько часов до въезда в город Эдди уже нервно ёрзал в кресле, и не нужно было гадать, что он чувствовал. Он не мог усидеть на месте, и лицо его бледнело всё сильнее с каждым поворотом, с каждым метром, приближающим его к родному дому, который больше напоминал золотую клетку. Последние полчаса прошли в полном молчании, и не было смысла пытаться его разрушить. Я понимал, что Эдди не до бесед, ему нужно собраться с мыслями, настроить себя на то, что предстоит увидеть. Но когда за последним поворотом показались верхушки остроконечной крыши (блять, не особняк, а дом графа Дракулы), он и вовсе потух. Его губы посинели, а глаза непрерывно смотрели вперёд. Пустые, холодные. Я остановил машину поодаль, специально не подъезжал слишком близко. Это то место, где он провёл всю свою жизнь. Жизнь до того, как встретил Беверли. До того, как импульсивно переехал к нам, расположившись на неудобном диване в общей гостиной. Когда я смотрю на этот дворец, невольно поражаюсь тому, что Эдди и правда согласился на наши условия. В этом доме ванных больше, чем всех комнат в нашей квартире. Я глушу мотор и разворачиваюсь к нему. Моя рука ложится на его колено, бережно, успокаивающе, и я чувствую, как оно дрожит. Он весь дрожит. Заставляя в моей груди похолодеть. — Всё будет хорошо. Слышишь? Он молчит и даже не дарит ответного взгляда. Всё ещё ведёт свою безмолвную гляделку с домом, словно он так же имеет душу и может смотреть в ответ. У этого дома явно есть своя душа. Он полон воспоминаний, которые плещутся в испуганных глазах Эдди. Мне страшно прикоснуться к нему смелее. Но видеть его таким, застывшим, растерявшимся, ещё страшнее, непривычнее. — Ты не просто так привёз меня с собой. Если запахнет жареным, ты можешь переключить внимание на меня, и я сделаю ситуацию в разы хуже, все сразу отвлекутся. Эдди, наконец, смотрит мне в глаза. Уверен, все слова прошли мимо него, разбиваясь о стенку, которую он уже начал выстраивать последние пару часов. Мне хочется притянуть его ближе. Подержать в руках, чтобы угомонить эту дрожь, которая раздражающе начинает передаваться и мне. — Ты будешь в порядке. Ты здесь из-за сестры. А потом мы уедем домой. Я чуть прикусываю губу, отмечая про себя, что это первый раз, когда я сказал такое. Дом. У нас совместный дом, мать твою, и это первый раз, когда это короткое слово действительно ощущается в полной мере. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. Я неотрывно смотрю на его губы, как быстро, с тревогой язык проходится по пересохшим губам. Но он лишь кивает, не в силах и звука издать. Я сжимаю колено сильнее, неотрывно глядя ему в глаза.***
Двенадцать комнат. Две столовые. Шесть уборных. Сад и бассейн во внутреннем дворике. Эдди смотрит на всё это безразличным взглядом, который ещё минуту назад, в машине, пугал своей отрешённостью. Я отмечаю про себя, насколько быстро он сумел переключиться, взять себя под контроль. Раньше я такого не замечал. Раньше у него перед носом не стояло место, причина всех его проблем, в котором собрались буквально все люди, от которых он убегал последние полгода. На входе охранник кивает Каспбраку, легко пропуская его вперед. Он узнаёт его с первого взгляда. Передо мной он выбрасывает руку и уже открывает рот, как Эдди опережает его: — Он со мной. Не смей его трогать. Бугай делает шаг назад, совершенно не меняясь в лице. Я замечаю, как висит кобура у него на поясе. Ещё один кивок - я могу пройти внутрь. И обращаю внимание, что такой тон слышу от Эдди впервые. Властный, знающий свое место. Звучащий из его уст чужеродно. Это не Эдди. Не тот, кого я видел каждый день. Всё это напоминает плохой фильм. В котором актёры недоучили роли, персонажи прописаны из рук вон плохо, и у зрителя просто не может не возникнуть ощущения фальши перед экраном. Не верю. Я не верю, что люди на самом деле так могут жить. Всё вокруг, как наживное. Этот замок - кукольный дом, декорация, в котором люди пытаются отыграть свои роли, которые им из рук вон плохо даются. — Я уж думал ты не явишься. Я круто разворачиваюсь, когда слышу за спиной незнакомый голос. К нам медленно, неспешно подходит невысокий мужчина, одетый в чёрный смокинг с чёрной рубашкой и чёрным галстуком. Одного быстрого взгляда достаточно, чтобы уловить сходство. Те же черты, тот же разрез глаз, тот же цвет. Мистер Каспбрак впивается взглядом в Эдди, и как пресмыкающиеся пялится, не моргая. Я вижу, как замер Эдди. Как его плечи напряглись, а спина выровнялась. Он стоял ровно, не двигаясь, словно хотел казаться выше, увереннее. Но даже у меня от вида этого мужчины кровь застыла в жилах. Его тон был ледяным. И это явно не самый лучший приём, который отец может подарить сыну, которого не видел полгода. — Спасибо, что соизволил мне хотя бы сообщить. И дал возможность с ней попрощаться. — Спасибо, что соизволил явиться. Я думал, что тебе не будет до этого дела. С тех пор, как ты вычеркнул себя из этой семьи. Эдди вздрагивает, и я вижу, как желваки на скулах становятся виднее. — Это ты вычеркнул меня, — тихо, без эмоционально произносит Эдди. — Мы оба понимаем, почему. Шум в гостиной становится громче, и мистер Каспбрак достаточно умный, чтобы понимать – сейчас, на виду у всех очередную склоку устраивать не лучшая идея. И я прихожусь как никогда кстати. — А это кто? Он переводит взгляд на меня и осматривает, словно вляпался босой ногой в помои. Не привыкать. Тем более что мне искренне наплевать на его мнение. Я здесь ради Эдди. — Ричи Тозиер. — Кивок. Я руки не протягиваю. Он её всё равно ни за что в жизни не пожмёт, зачем делать ситуацию ещё более неловкой. — Первый раз слышу. Откуда ты знаком с ним? — он обращается к Эдди, тут же теряя интерес рассматривать меня, и снова переводит свои змеиные глаза на него. — Не разговаривай с ним, будто его здесь нет. Он стоит в шаге, можешь у него спросить. Улыбка, холодная, презрительная искривляет его губы, и Каспбрак-старший хмыкает, словно абсурднее вещи не слышал. — От тебя другого и не стоило ожидать. Дай тебе волю – и ты свяжешься с отребьям, перенимая их черты. Я хватаю Эдди за локоть, сдерживая его выпад, и чувствую, как закипает собственная кровь внутри. Мистер Каспбрак бросает последний взгляд, снизу-вверх, и проходит в гостиную, где уже собралась вся семья.***
Рядом с его спальней находится ванная комната, которая до побега, до того, как его выгнали, принадлежала, в основном, Эдди. Маленькая, светлая комнатка с огромным зеркалом и ванной, в которой могло бы уместиться пять человек. Я смотрю на эту махину, белоснежную, кристально чистую, в которой легко представить Эдди, лежащем, расслабляющимся после тяжёлого дня. В этих условиях Эдди представить проще. Возможно потому, что именно так я себе всё и воображал. Вся эта жизнь – прислуга, собственная уборная, и охрана, следующая за тобой по пятам – это то, что я рисовал в своём воображении, когда смотрел на Эдди каждый день. То, чего он лишился. Но он никогда не упоминал ничего из своей прошлой жизни, будто то, что у него отобрали – роскошь, деньги, обеспеченность – меньшее из его забот. Джек жил в подобном доме. Он по-прежнему живёт в нём. И никогда бы не променял его ни на что и ни на кого другое. Эдди согласился на совместную квартиру, с людьми, которым он мог лишь поверить на слово. Джек никогда бы не поступил так опрометчиво. Он никому не доверял. Даже своим самым близким друзьям. Держи друзей ещё ближе, и всё в таком духе. Я чуть оттягиваю галстук, освобождая шею, и ненадолго смотрюсь в зеркало. Спасибо Стэну за костюм. Даже если в нём я чувствую себя до нелепого пафосно. Дверь открывается, заставляя меня вздрогнуть, и раздаётся щелчок замка. Эдди прислоняется спиной к двери, молча, без стука и разрешения запираясь со мной в своей старой ванной комнате. Эти два часа ещё никогда не ползли так улиточно. Он дышит тяжело, прерывисто, словно поднимался сюда бегом, и я знаю, что представление не закончено. Внизу ещё предстоит отыграть второй акт. — Они всё ещё обсуждают, во что переделают её комнату. Бросают свои идеи, как будто, блять, это не поминки, а семейный аукцион, где каждый утащит себе чужую вещь. О самой Кэти ни слова. Это просто кучка стервятников, разыгрывающая семейную идиллию. Эдди отталкивается от двери, подходит ко мне ближе, и его глаза лихорадочно бегают по моей груди. Там, внизу, он держался рамок приличия. Конечно, он не мог меня коснуться при них. Конечно, ни о каком контакте не могло быть и речи. Взгляд мистера Каспбрака, прожигающий, испепеляющий, уже достаточно ясно указывал, чтобы мы держали дистанцию. По крайней мере, пока мы под крышей его дома. Эта комнатка всё ещё его дом. Но здесь только мы вдвоём. И Эдди подходит ещё ближе. Он смотрит на то, как поднимается и опускается моя грудь. Сейчас она двигается быстрее, чем до того, как он вошёл. — Я так и слышу её насмешливый голос, в ответ на их слова о её зависимости. Неужели нельзя заткнуться хотя бы сейчас? Если понять всё равно не дано? — Дай им натрепаться. Для этого и созданы поминки. Если человека не меняет смерть близкого, то вряд ли что-то вообще может. Думаю, ей было бы глубоко фиолетово, что о ней считают люди, которые её совсем не знали. Глаза Эдди темнеют, заливая всю радужку, и сейчас, острый, проникновенный взгляд заставляет нервный ком сжаться изнутри. Я снова вижу Эдди, которого никогда не замечал в нашем доме. От боли он становится властным. Словно компенсирует свою беспомощность. Он чуть подталкивает меня к раковине, мягко, уверенно, пока моя поясница не натыкается на холодный кафель. Его глаза слезятся, я вижу это так отчётливо и не могу оторваться от этого зрелища. Эта уверенность – пыль, когда я вижу, что руки его дрожат. Эдди становится на носочки, чтобы достать до моего лица, и всё моё тело прошибает током. Я чувствую, как руки, эти дрожащие руки, забираются под пиджак, обхватывают за талию, и спустя минуту пальцы впиваются в поясницу увереннее, комкают ткань рубашки, отчаянно, не скрывая этой необходимости. Коснуться, прислониться. Почувствовать тепло сильного тела. Тело, которое я едва удерживаю на ногах. Которое кажется мне ничтожно слабым под этим прикосновением, и от которого сейчас требуется вся сила, которая только заложена в нём. — Я забыл о том, насколько прогнившее это место. Его дыхание поднимает мурашки на шее, слова, едва слышные, шёпотом, по секрету разносятся прямо под ухом. Эдди приподнимается сильнее, и поцелуй, влажный, горячий разливается на шее. Его руки сильнее притягивают меня к нему, и губы Каспбрака отчаяннее прижимаются ниже линии подбородка. Я стою, не в силах пошевелиться. Эдди целует меня медленно, нежно, словно все слова излишни. Словно больше не осталось ни одного способа остаться в здравом рассудке. Я хочу повернуть свою голову левее и споймать его горячие губы. Прижаться к ним крепко, как он прижимается к моей шее, но мои конечности просто отказываются подчиняться. Сердце бьётся у самого горла, и Эдди мажет мокрыми губами последний раз, прижимается носом на пару мгновений и вдыхает мой аромат полной грудью. Мы по прежнему стоим впритык, прижавшись друг к другу, будто приклеенные, и этот поцелуй, эта благодарность звенит у меня в ушах. Ты здесь. Ты рядом, когда я нуждаюсь в тебе больше всего. Даже когда я сам не могу этого объяснить. И не могу это остановить. Лишь когда его дыхание полностью восстановилось, пальцы перестали так въедаться в кожу, царапая через ткань, Эдди поднимает глаза наверх. В его взгляде ни капли похоти, ни капли страсти, которая могла бы накрыть при желании в такой ситуации. Казалось, он перезарядил батарею в груди, и та боль, те невысказанные чувства, которые прячутся на дне зрачков, снова находятся под надёжной бронёй. Он снова готов спуститься вниз. И в этот раз довести дело до конца.***
Я не мог не заглянуть сюда. Комната Эдди привлекала моё внимание с первых минут в доме. С самого начала, когда прошёл час, второй, третий, я не мог не поглядывать наверх, на второй этаж, где было его место. Но я не мог просто взять и зайти туда без приглашения, тем более что все комнаты здесь заперты на ключ. Лишь ванные и гостиная, где набилось народу гораздо больше, чем при нашем прибытии, были в общем доступе. Эдди часто пожимали руки люди, сочувствовали ему, некоторые даже тянулись обнять, и я видел, что лицо его с каждым человеком, каждым родственником становилось всё серее. Его рука тянулась к бокалу шампанского всё чаще и чаще, и под конец вечера я мягко коснулся его локтя. Обычный жест, ничего предосудительного. — Может, выйдем? Было трудно сказать ему «не пей». Сбавь обороты, когда я видел он едва держался, чтобы не раскрыть рот и не сказать всего. Все шептались таким образом, что каждый слышал предмет обсуждения. «Она была пьяна». «Кто позволил ей сесть в таком состоянии за руль?» «Я видела, что с ней в последнее время творится что-то не то». «Наркотики». Кто-то определённо обронил пару-тройку раз это слово. Которое звучало, как удар гонга. — Давай поднимемся наверх. Эдди берёт меня за руку. Тянет в сторону лестницы, и на секунду мне кажется, что в комнате все разговоры остановились. Все голоса стихли, и взгляды обернулись в нашу сторону. Но уже через мгновение лёгкий гомон снова восстановился, и я не успел оглянуться, но почувствовал на своей спине взор мистера Каспбрака. Не при всех. Эдди знал слабые точки своего отца. — Проходи. Эдди закрывает дверь, и свет включается в спальне по его хлопку. — Удивительно, что здесь не мастерская или винная комната. Он и правда оставил всё как есть. Думал, что я вернусь. Что за жалкое зрелище. Он медленно подходит к своему столу и проводит пальцами по поверхности. За пальцем тянется полоска пыли. Здесь не убирали очень давно. Вход в спальню просто закрыли, как и закрыли доступ Эдди на порог. — Маму бы удар хватил, если бы она увидела всю эту грязь. Она ненавидела беспорядок. — Почему ты никогда не рассказывал мне? О ней, об отце? Эдди оборачивается на меня, и от его слов мне в грудь, словно острой спицей тыкают. С каждым словом новый тычок. — Не думал, что тебе это будет интересно. Мне не хотелось, чтобы это выглядело, будто я жалуюсь. Маленький избалованный несчастный мальчик. Чем он может быть недоволен? Я понимаю, что сделал всё возможное, чтобы показаться этим человеком. Безразличным, безучастным. Который полностью заслуживает эти слова. Который стал причиной этих слов. — Он часто жаловался тебе на то, как ему плохо? Как тяжело разрываться между двумя мирами, где приходится быть тем, кем тебя хотят видеть другие, и тем, как ты сам себя ощущаешь? Ты это наслушался вдоволь? — Ты поэтому молчал? Это не имело никакого смысла, Эдди. Он никогда не был на распутье, если ты об этом. Он всегда чётко знал, кем хотел быть и как хотел жить. На распутье был я, потому что до последнего не хотел верить, что я из другого мира. Который ему был противен в глубине души. Я подхожу к нему ближе, с каждым шагом ощущая, какими тяжёлыми становятся мои ноги, неповоротливыми. И как крепко он привязывает меня к себе. Я почти физически чувствую эту нить, неразрывную, плотную, которая тянется из моей груди к его. Она ещё не успела обмотаться вокруг, но стремится к этому. Перепутаться, слиться, завязаться в узел. Чтобы ничего на свете её не порвало. — Я не могу перестать думать об этом, — тихо признаётся Эдди. Его голос ломается, он замолкает, и когда поднимает глаза, прежний Эдди, мой Эдди, занимает своё привычное место. Нет холода в глазах, в них обожание. Сплошное обожание, которое он больше не может сдерживать. — Я ненавижу его, хотя ни разу не встречал. Я полный идиот, да? — Тебе не о чем беспокоиться. Не о чем, слышишь? Он и мизинца твоего не стоит. На это понимание у меня потребовалось какое-то время, но это так. Забудь о нём, как сделал я. Мне вообще не стоило это говорить, затрагивать как-то. Это в прошлом. Эдди чуть расслабляется и опускает взгляд вниз. Я бы мог поцеловать его. Если бы Джек действительно был единственной проблемой, которая сдерживала бы меня.
