13
7 апреля 2021 г., 03:44
***
— Так откуда ты знаешь моего сына? Я знал, что напряжение в воздухе нельзя будет сдерживать постоянно. Всё же дождался своего звёздного часа. Для такого человека, как мистер Каспбрак, он ещё очень терпеливо себя повёл. Ни слова не сказал, когда мы спустились вниз, когда Эдди ни на шаг не отходил от меня, и у него просто не было возможности подобраться ко мне наедине. И вот он шанс. Каспбрак отлучился в уборную, когда его отец решил воспользоваться случаем. Не то, чтобы мне было не похуй, но от его взгляда хотелось посыпать себя хлоркой и продезенфицироваться. Казалось, он каждую ниточку моего костюма сканирует, каждую выкройку, будто пробует удостовериться, стоит ли со мной говорить вообще. Конечно, стоит. Он от нетерпения сгорит, его тело выдаёт в нём этот интерес. Он хочет знать каждую мелочь об Эдди. Где он и с кем был после того, как ушёл. Сколько он продержался? Скажи, сколько этот птенец выдержал на воле, после того, как я подрезал его крылышки? Да пошёл ты. Забавно, насколько его лицо похоже на лицо Эдди, и в то же самое время не имеет с ним ничего общего. Черты Эдди мягкие, плавные, в них растворяешься и ловишь себя на мысли, что отрываться от просмотра не хочется. Его взгляд тягучий, но добродушный. Взгляд его отца - это острые стрелы, натянутые в тетиву, ждущие своего часа выстрелить. — Мы живём вместе. Как назло, я не вдаюсь в подробности. Смотреть, как его лицо зеленеет – особый вид удовольствия, которого себя лишать не хочу. — Хочешь сказать, ты и он... — его губы кривятся. Чудесно. — Мы снимаем квартиру вместе. Очень удобно. Правда, с нами ещё живёт Беверли, но хотя бы пару минут я наслаждаюсь его брезгливым поджиманием губ, словно отвратнее вещи он за последние часы не слышал. Всё именно так, как я себе и представлял. От предсказуемости происходящего даже немного обидно. Это именно тот типаж отца, который, я знал, что встречу. — Что ещё следовало от него ожидать? Он совершенно беспомощный и потерянный. И самостоятельно жить явно не пригоден. Сколько не учи человека рыбачить, он всё равно будет желать рыбу, поданную на тарелочке с голубой каёмочкой. Его мать сделала из него слюнтяя. Вмазать хозяину дома будет как минимум некультурно. Вмазать на поминках уже ужаснее. А вмазать отцу парня, который тебе нравится, будет совсем перебор, даже для меня. Своим поистине ангельским терпением я удивляю сам себя. Ни единый мускул не дёрнулся на моём лице, лишь руки сильнее сжались в кулаки. Но они в карманах, этого не видно. Он смотрит. Ждёт, когда же я облажаюсь. Пошёл ты дважды. — Вам бы, наверняка, очень этого хотелось, правда? Вы совсем не знаете, на что способен ваш сын. Разве по нему видно, что он не справляется? Его взгляд – снизу вверх из-за нашего роста, но слишком самоуверенный, горделивый. Такого не переломаешь никак. Не думаю, что в этом есть смысл. — Он работает в забегаловке и снимает крошечную квартиру на троих. И это его максимум. Ни на что большее он не способен. Я замираю и наблюдаю за тем, как триумфально он подносит бокал шампанского ко рту. — Вы знали. Давно за ним приставили следить? — С самого первого дня. Надо быть идиотом, чтобы не заметить этого. Естественно, я должен видеть, где он и что с ним. И увиденное меня ничуть не удивило. Ещё немного и он сломается. Подобная жизнь не для него, он к ней не привык. И привыкать не собирается. Когда он наиграется во взрослую жизнь, когда эта бедность выжмет из него все соки и всё осточертеет, он вернётся. Как миленький. Кровь приливает к моему лицу, а ноги, чувствую, начинают дрожать. Мне по-детски, глупо хочется топнуть ногой. Такого не произойдёт. Не произойдёт же? Сколько ещё он знает? Про Беверли, про меня? Или это всё трюк, чтобы взять на слабо? — Думаю, вы недооцениваете, насколько упрямым может быть ваш сын. Теперь я понимаю в кого это. И он ещё и в половину не раскрыл своего потенциала. Видимо, трудно было это сделать, когда вокруг окружают такие самодовольные эгоистичные подонки с комплексом Бога. Я помню прикосновение руки Эдди к своей спине. Смутно помню, как охрана вытащила меня из его особняка, не особо сопротивляющегося. И Эдди, который вышел на улицу спустя пару минут после моего вынужденного пинка под зад. — Здесь больше нечего делать. Можем ехать. Я не знаю, сколько он успел услышать из нашего разговора. Но я точно знаю, что как бы мне ни был омерзителен его отец, его слова звенели в моей голове. Застряли там ядовитой змеёй, скрутившейся вокруг моего мозга, который не мог перестать думать. Не мог не согласиться с тем, что это выматывает. Жизнь, подобная нашей, выматывает. Я даже не смогу обвинить Эдди в том, если он решит уйти. Я понимаю. Как никто.***
Я мягко торможу на обочине и глушу мотор. Мы посреди большого и могучего ничего. Вокруг ни души. Пустая, просторная трасса, где никто нас не потревожит. До города ехать ещё добрых полтора часа. Но мне нужна эта пауза. Перед глазами всё ещё стоит искривлённое в едкой насмешке лицо мистера Каспбрака, и я чувствую, как пальцы мимо воли сжимают руль ни в чём неповинной машины. Мне мерзко вспоминать лицо этого «человека» и что он наговорил, как вообще посмел открыть свой рот даже на поминках. И он растил Эдди. С ним он провёл всё своё детство, но глядя на них двоих, трудно поверить в то, что эти двое - связаны биологически. Познакомившись с его отцом, я просто диво даюсь, что Каспбрак такой. Что он стал совершенно не таким человеком, каким можно стать при таком влиянии. Я поворачиваюсь к Эдди и вижу, как его голова опустилась набок, глаза закрылись, а руками он обхватил туловище, словно обнимая себя, согреваясь в этом движении и тепле, исходящем от печки в машине. Его ресницы беспокойно подрагивают, и даже в таком сонливом состоянии можно увидеть, что он напряжен. Он чуть дрожит, но не от холода, а от сна, который его, видимо, тревожит. В ушах звенит от тишины вокруг, в машине раздаётся лишь его тихое сопение, которое мне страшно прервать. Но сердце делает кульбит, ещё один, и подталкивает к чему-то совершенно дикому. Я протягиваю руку и кончиками пальцев невесомо, почти незаметно провожу по его гладкой щеке. Он чуть хмурится, забавно морща нос. Тепло разливается в животе, когда мои глаза скользят по его щекам, носу, закрытым векам. Моё сердце колотится быстрее, набирает темп, хотя это всего лишь мимолетное касание. Я только хочу его разбудить. Но в глубине души мне хочется, чтобы он продолжил спать, и у меня была возможность полюбоваться им ещё пару секунд. Полюбоваться. Эта мысль ударяет в голову со всей ясностью. Мои пальцы снова проходятся по его линии скулы, опускаются чуть ниже, щекоча пушок на щеках, и теперь уже точно - Каспбрак ворочается и сонно приоткрывает глаза. Заставляя мои лёгкие сжаться от волнения. Волнения абсолютно бестолкового, непонятного. Но мы одни, посреди богом забытого места, и этот жар, который исходит от моей руки, переходит на его шею. И мне хочется проверить, какая она на ощупь. Прислониться и не отпускать из своих объятий, пока не надышусь его ароматом, не согреюсь в его руках. — Уже приехали так скоро? Голос хриплый, едва различимый, что я зависаю, и одна мысль, коварная и дико скребущая меня по стенкам сердца, заставляет сказать: — Прости меня. Эдди приподнимается, моргая несколько испуганно, и переводит взгляд на мою руку, которая по-прежнему в сантиметре от его щеки. — Что произошло? — Нет-нет, ничего. — Эдди напрягается ещё больше, и я понимаю, что неправильно начал. Но мысли такие хаотичные, такие резвые, что дышать свободно не дают, зудят изнутри, заставляя проглатывать вину. Я чувствую её как будто даже на языке. — Прости меня, что я был таким мудаком с тобой. Вёл себя, как последняя сволочь. Эдди ошарашенно проводит ладонью по своему лицу, прогоняя остатки сна, явно не понимая, что за чёрт меня укусил. — О чём ты говоришь, Ричи? Когда ты был со мной мудаком? Я выдыхаю через нос и отнимаю свою руку от него подальше. — С самого первого дня? — интонация вопросительная, но я не спрашиваю - утверждаю. — Я с самого начала показывал, что ты лишний в нашей квартире, высмеивал твои способности или неспособности что-то делать. — А, ты об этом, — облегчённо перебивает Эдди. А мне нихуя не легче. — Но это ведь правда. Я действительно был как выпавший из гнезда птенец, ничего не умел толком. — Это не был повод для меня так реагировать. Я должен был... — я отрываю от него глаза, перевожу их на дорогу, пустынную и бесконечную. Если бы я только мог исправить некоторые вещи. — Просто весь сегодняшний вечер в очередной раз показал мне, как херово я разбираюсь в людях. Что принимаю их за тех, кем они не являются. — Думаю, это случается со многими. Если бы ты знал, сколько раз я прокалывался с людьми. — В этом нет твоей вины, ты это понимаешь? — разворачиваюсь к нему и прерываю его на полуслове. Рот Эдди приоткрыт, я вижу, как он удивлён теми словами, что рвутся из меня. Но я не могу их не сказать. Именно сейчас, когда мы хер знает где, и никто не сможет нам помешать. Когда мою грудь пробивает навылет его чисто оленьи, невинные глаза, даже не понимающие, что это было по-мудачески. И что мне жаль. — Ты меня немного пугаешь. Я замираю, а Эдди, несмотря на свои же слова, придвигается ближе. Водительский салон никогда ещё не казался таким тесным для меня. Меня ещё никогда так не поглощало желание позаботиться о ком-то. Защитить, укрыть ото всех напастей и грязи, окружающей вокруг. Но тяжеловато это сделать, когда ты запоздало понимаешь, что ты тоже та грязь. Часть проблемы, которую хочешь решить, от которой хочешь избавить близкого человека. И как это сделать, когда ты не хочешь самоликвидироваться? Когда до тебя внезапно доходит, что ты хочешь ближе. Ближе, сильнее и глубже. По-настоящему, без всяких полуподтекстов. Напрямую смело, но очень искренне. Когда тебе уже страшно отпустить. Тебе страшно представить, как он уходит. — Мой отец может производить яркое впечатление, не так ли? — Эдди грустно усмехается, и, кажется, до него медленно доходит, почему меня вообще дёрнуло развязывать этот клубок. — Но ты из меня тоже не делай невинную овечку. Да, я во многом зависел от него, и это было херово, но в этом ведь были и свои плюсы. Я ведь понимал, что пока за меня платят, пока я не несу ответственности за свою самостоятельность, моя жизнь в шоколаде. Мне это было удобно. Я привык так и менять сам бы вряд ли что-то стал. За меня платили, заботились обо мне, ограждали буквально ото всех трудностей, с которыми сталкивалось большинство ребят. Это то, как было всегда. Я не думал о том, как мне заплатить за следующий месяц аренды или что есть на следующий день, как вы, ребята. Это был идеальный купол, ограждающий меня от всего. Буквально от всего. И если бы он не оборвал это всё, в своём неутолимом желании показать свою власть надо мной ещё разок, я бы и не узнал, что задыхался в том куполе. Что этот купол, эта идеальная золотая клетка, разрушает меня, подчиняет свою волю, что с каждым днём я всё больше и больше теряю связь с самим собой и что уже сам не понимаю - кто я такой. Вне этой семьи. Вне родительских денег. Вне их гиперопеки. — Звучишь так, будто ты благодарен ему, если честно. Эдди осматривает моё лицо как-то особенно внимательно, словно ответ на этот вопрос записан где-то у меня на лбу. В его глазах плещется так много, что боюсь было ошибкой остановиться именно здесь. Возможно тот факт, что нас могли бы прервать, не так уж плох. Потому что на себя я вряд ли могу уже положиться. Возможно, меня и нужно прервать. Во мне тлеет до боли знакомое чувство. Его я не испытывал уже очень давно. Чувство, которое я даже боюсь облечь в слова. По которому я дико соскучился. Я скучал по тому, чтобы кого-то любить. Быть влюблённым. От осознания этого воздух на секунду перестаёт поступать в грудь. Чёрт. Твою же мать... И от голоса Эдди я едва заметно вздрагиваю. Его губы так близко, так маняще приковывают, что он не может не замечать. Я смотрю на них в упор. Ловлю каждое его слово. — Всё было бы по-другому, если бы он не выгнал меня. Не лишил крыши над головой и опоры под ногами. Я не сидел бы здесь, в этой машине. Не попробовал бы сделать что-то сам. Не сидел бы здесь, с тобой, — снова зачем-то повторяет он, понижая голос. Я до сих пор помню, какие его губы на вкус. Одного раза, пьяного, дурного, полусерьезного, хватило, чтобы это знание отпечаталось на подкорке, застревая там на веки вечные. Требуя его повторить. Возобновить в памяти. Не по-дурному. Со всей возможной значимостью. С полной отдачей. Несмотря на все последствия и всю вину. Эта мысль такая назойливая, что почти дискомфортная. Щекочет изнутри и напоминает о себе каждый раз, когда наши глаза сталкиваются. — Думаю, мы всё равно бы как-то пересеклись. Меня бы наняли подстригать у тебя газон или что-то в таком роде. И ты, конечно же, даже и глазом не моргнул бы в сторону такого, как я. Губы Эдди растягиваются в такой мечтательной улыбке, словно уже сейчас он представляет, как это было бы. Но мне и представлять не надо. И ничего милого бы в этом не было. Если бы мы столкнулись тогда, я из своего мирка, и он, живя на широкую ногу, беззаботный, окруженный всем, чем можно пожелать, нас ничего не связало бы. Возможно, это он бы усмехнулся на то, что кто-то вроде меня, ни черта не достиг в своей жизни и занимается тем, что прислуживает на кого-то, вроде него. — Могу то же самое сказать о тебе. Тебя ни за что не заинтересовала бы моя жизнь. Она была бы для тебя слишком предсказуемой. Плоской. Нудной. Искусственной. — Ты не кажешься мне нудным. — Может, самую малость? — хитро щурит глаза, придвигаясь ближе. Заводи мотор, Ричи. Сделай что-нибудь. Либо сейчас, либо никогда. — Нет, — почти неслышно выдыхаю, облизывая пересохшие губы. — Ты назад дорогу-то найдёшь? У меня сел телефон, на электронные карты не рассчитывай. Дымка перед лицом рассеивается, и когда я моргаю ещё несколько раз и прихожу в себя, Эдди уже сидит ровно, пристёгивает ремень (когда он успел его отстегнуть?) и смотрит прищурено на дорогу. В темноту. — Да. Всё будет в порядке. Всё будет в порядке в любом случае.***
— Ну что, пора признаваться? Мы заблудились, Рич. — Ничего подобного, я останавливаюсь, потому что нужно заправиться, бензин заканчивается. Эдди оборачивается мимо проезжающей вывески и тихо бормочет: — Я не помню этой надписи, когда мы ехали в Дерри. Я сворачиваю на обочину и торможу машину. Нужно срочно покурить. Свежий прохладный воздух ударяет в лицо, и я вдыхаю его на полные лёгкие. Которые через пару минут заполню дымом. Мы хер знает где от дома, от Беверли, от отца Эдди, от всех, кто имеет хоть малейшее представление, кто мы. От всех проблем и обязательств. Мы здесь абсолютно одни, и от этой свободы, оторванности от реального мира голова идёт кругом. Нужно поискать указатели. Мы, мать твою, заблудились. — Ты ж уже достаточно большой мальчик, чтобы не выделываться и попросить о помощи? Нам нужно отыскать дорогу в город. Через полчаса полностью стемнеет, и если шевелиться, то быстро. Мы можем застрять в этой глухомани на всю ночь, что ни ему, ни мне не выгодно. Особенно мне. Особенно, когда он прислоняется сзади со спины, согревая своим теплом. Его голова не достаёт до моего плеча, поэтому он просто утыкается чуть ниже и обхватывает меня руками за талию, сцепляя нас сильнее. В какой момент он осознал, что может это делать так беспрепятственно? Естественно, уже не спрашивая разрешения? Он тоже чувствует эту свободу. Мы буквально можем делать, что хотим, вокруг ни души. И это пиздец как умопомрачительно. — Я всё сделаю. Сейчас поспрашиваем проезжающих. Я затягиваюсь сильнее и выдыхаю дым в сторону. Почему какой-то крохотной частью я не хочу искать дорогу обратно? Не хочу возвращаться? И хочу опустить свои руки поверх его и чувствовать, что имею на это хоть какое-то право? Что на равных могу дать ему то, в чём он нуждается? На равных. Забавно. Как будто это когда-нибудь станет возможным. Эдди жмётся сильнее, так, что я чувствую его слабую дрожь. Возможно, из-за того, что на улице холодает, а на нём всего лишь рубашка, забыл накинуть пиджак, когда выбегал из машины. Возможно. — Ничего ты не сделаешь. Если я правильно помню эту местность, здесь в паре километров должен быть хостел. Когда-то давно мы с семьёй ходили в поход в эти леса. Мы можем остановиться там. При слове «хостел» я невольно вздрагиваю, но виду стараюсь не показывать. — Ты уверен, что хочешь ночевать в хостеле? — Ты предлагаешь замёрзнуть в машине? Или у тебя есть другие предложения согреться? Я выбрасываю сигарету и круто разворачиваюсь к нему лицом. Щёки Эдди горят, рот чуть приоткрыт, словно на языке застыла ещё парочка колкостей, которыми он не успел поделиться. Но он застывает, как есть, утопая в моём взгляде. Ещё несколько часов наедине с Эдди. Оттянуть момент принятия ответственности. Возвращения в реальность. Через пару часов ничего не изменится, но эта мысль так подхватывает меня, что я едва не делаю глупость прямо на дороге. Его руки по-прежнему на моей талии, в надёжном кольце, а свои мне до боли в груди хочется запустить в его волосы. Прислониться губами к виску и застыть так на пару минут. Этот простой жест имел бы столько смысла, по сути не обозначая ничего. — Ты очень красивый в костюме, — выдыхает Эдди, меняя тему. — Жаль, что кто-то должен умереть, чтобы увидеть тебя в нём. Я усмехаюсь, немного расслабляясь в его руках. Это полуобъятие, мягкая, родная полуулыбка и жар, исходящий от его тела. Это успокаивает лучше, чем любой никотин в легких. Успокаивает на несколько мимолётных минут. Это дешёвенький хостел, в котором едва ли пашет отопление, нет нормальной горячей воды, еда, как из столовки, и ещё одно. Самое главное. Остались только двухместные номера. Естественно. Я оборачиваюсь на Эдди, который вдалеке крутит головой на входе, рассматривает всё, словно мы в музее, и дышит в ладошки, чтобы согреть их. — Один двухместный, пожалуйста.
