Give Me Some Space

***

I Thought I Knew What Love Was - Tom Odell

В редкие моменты, подобные этим, в местах, таких, как это, изолированных, оторванных от привычной бегущей жизни, всё кажется немножко другим. Ты кажешься себе другим. Тебе кажется, что ты можешь быть другим. Собой, но более раскрепощённым, более уязвимым. Более открытым и смелым к тому, кто ты видишь открыт и смел по отношению к тебе. Я не мог оторвать от него глаз. Мне хотелось смотреть и смотреть, и поглощать большими глотками его ответные взгляды, напиваться им, пока есть возможность. Я смотрел и боялся рот открыть, потому что знал, что как только я заговорю, мой голос меня предаст. А Эдди поглядывал на мой рот в надежде, что он даст ответы на все вопросы. Что я первым нарушу молчание, перережу эту ленточку неловкости. Я не знал, как к нему подступиться. Мне хотелось сказать так много, и это много меня пугало до дрожи в коленках. После быстрого душа он ходил по комнатке, которую нам выдали, и казался здесь не к месту. Он совершенно не вписывался в интерьер, в эту прокуренную, побитую жизнью дешевизну отеля, стены которого бог знает сколько вещей слышали. Откровенных, пошлых и наверняка парочку даже очень личных. Забавно, пару часов назад, среди своей семьи он тоже казался мне как не от мира сего. Казалось, он не вписывался никуда. Нигде ему нет подходящего места. Он чувствует о себе подобное? — Здесь есть напитки, прикинь. Всё как в настоящей гостинице. Каспбрак издает нервный смешок и смело, уверенно достает всё, что нам предлагалось в небольшом холодильничке. Уверен, самое дешевое пойло, от которого нам станет плохо. — Я бы обменял это на горячий душ, если честно. Но раз выбирать не приходится... Я тянусь к мини-бутылочке, которую со всем вниманием рассматривает Эдди, и на долю секунды касаюсь его руки. Нужно было взять именно эту, именно с его руки. По телу проходит дрожь, и Эдди поднимает на меня глаза. — Мне кажется, этот день не мог закончиться лучше. Я рад, что он вообще закончился. Уже хорошо. Я был прав. Пойло отвратное. Наутро я буду мучиться жуткой головной болью, а ведь после этого ещё машину вести несколько часов. Но я отпиваю глоток, чтобы придать себе смелости. У этого места особая аура. Ощущение, что всё, что здесь, остаётся здесь. Все сказанные слова, жесты, поступки. Признания. Всё консервируется, оседает, как многолетняя пыль на полках, и хранится в том же состоянии, пока другой такой же потерянный клиент не натолкнётся на это чёрт-ногу-сломит-место. Чтобы передать уже кому-то свои невысказанные секреты. Кажется, что здесь можно вырваться за пределы собственных рамок. Всё равно никто не услышит и никому до этого не будет дела. — Было странно наблюдать за тобой там. За твоей семьей. — Спасибо, что заступился за меня. Это многое значит. У меня перехватывает дыхание. Такое простое, очевидное предложение, но у меня поджимаются пальцы на ногах. Возможно, это его голос. Возможно, всё из-за этого. То, как он переливает полу оттенки в своих словах, даже самых обыкновенных, выделяя что-то так, что они уже кажутся необыкновенными. Он слышал. Наверняка, слышал весь разговор, из-за чего мои щёки начинают краснеть. — Обращайтесь. Твой папаша - мудак, но не то, чтобы ты не знал об этом. Он молчит довольно долго, смотрит на меня так, будто у меня какие-то долбанные ключи в дверь, которую он всё никак не может открыть. Но отчаянно хочет туда попасть. — Я догадывался, что ситуация наверняка не из простых, потому что... Ну, по тебе было видно, что что-то не так. И дело даже не в том, что ты не умел всякие обычные вещи, которые родители прививают с детства. Ты ни разу за всё проживание не упоминал толком свою семью. Складывалось ощущение, что у тебя её и вовсе нет. Я даже не знал, что у тебя была сестра. — Не хотел портить себе настроение, — после недолгой паузы отвечает Эдди. — Когда я стал взрослее, то растерял ту связь с Кэти, хотя в детстве мы были не разлей вода. И всё из-за него. Из-за этого мне всё ещё обидно. Что я поддался и прекратил с ней общение, хотя она была единственной, кто заслуживал наилучшего отношения. А сейчас уже поздно об этом говорить. Он крутит бутылочки в своих руках, рассматривает этикетки, будто его действительно колышет, что там внутри. Лишь бы проглотить и забыться. Разве не в этом весь смысл? Как и этого вечера. — Почему он тебя выгнал? Есть причина, по которой он попросил именно меня довести его. Дело не в том, что я могу водить, а он нет. Дело вообще не в машине. Я знал, что в этой поездке произойдет что-то подобное. Чувствовал на подсознательном уровне. Всё моё тело находится, словно в ожидании прыжка, вибрирует, настораживается. Оно готово прыгнуть. Готово принять удар. Готово раствориться в чём-то по-настоящему важном. Я знал, что он хотел поговорить. Так, как никогда бы не получилось у нас, в общей квартире, где слишком много напоминаний, кто мы друг другу. Магия этого безликого места в том, что мы тоже становимся безликими. Наши мнения друг о друге обнуляются, и мы можем взять больше. Постараться проглотить тот кусок, который не лез в горло там, где у каждого своя роль. Своё место, которое каждый занял в самом начале. Я знал, что этот вечер я запомню. Что он важен. Каждое его слово. Ему гораздо страшнее, чем он может показать, но он пытается. И говорит. — С тех пор, как умерла мама, он и подавно слетел с катушек. Она рикошетила меня. С самых ранних лет. А когда её не стало, щит превратился в минное поле. Его голос странный. Словно он опустил голову под воду и пытается выговорить каждое слово чётко и разборчиво. Но оно проговаривается с большим трудом. Едва узнаваемое. — Она перебарщивала с заботой, как ты уже успел заметить, я думаю. Это да. Она ничего не разрешала мне делать, всё либо делала сама, либо вокруг меня носилась куча прислуги буквально для каждого действия. Какое-то время в подростковом возрасте меня даже помогали одевать. Да, я знаю. Он видит мою улыбку и улыбается в ответ. — Ты и правда был как маленький принц. Я подпираю голову рукой и облокачиваюсь на спинку дивана. Самого неудобного в моей жизни, но до лампочки. Я сосредоточен на его голосе. На том, какой он пугающе ровный. Обволакивающий меня со всех сторон. — Я очень долгое время жил и не подозревал, что есть в этом что-то не то. Друзей у меня толком не было, я был на домашнем обучении, поэтому и сравнить толком было не с чем. Я думал, что это обычное дело - родители заботятся о тебе и пытаются оградить от опасности. Но в этом и фишка. От опасности. А не от всего остального мира. А в понимании моей мамы всё было опасностью. Её мнительность, тревожность, нервные срывы. Трудно расти в такой обстановке. Всё это проецировалось на меня, и она, сама того не понимая, загоняла меня глубоко внутрь. В свою скорлупу, из которой мне было страшно выбраться на свет. Отец терпеть этого не мог, все эти нежничания и опеку. Его тошнило от того факта, что у него такой сын, который постоянно болеет, постоянно нуждается в охране, ничего самостоятельно не может и боится пробовать. Я уже молчу про то, что ему элементарно было скучно со мной. Нам не о чем было говорить, за семейными вечерами мы просто молча съедали, что нам приготовили, и расходились по своим комнатам. А когда я уходил раньше всех, то всегда слышал, как они начинали уже свой, личный разговор. И я всегда слышал, как он был недоволен тем, что делает мама. Что из меня выросло не то, что он хотел. Но мама после этих разговоров, как назло, только сильнее давила, и контроля становилось только всё больше. Словно они соревновались с отцом в том, чья методика лучше - полный похуизм или гиперопека, из-за которой тебе неуютно даже одному на улицу выйти. Я настолько привык быть с кем-то, под чьим-то присмотром, будь то охранник или няни, репетиторы или горничные. Было странно остаться одному в комнате и услышать просто тишину. Знаешь это чувство, когда хочешь обнять кого-то так сильно, что, кажется, задушить его готов? Сжать со всех сил? Вроде как от любви. От того, сколько чувств тебя переполняет. Но другой человек реально задыхается. И эта любовь превращается в ад. — Я... Не знаю подобного чувства. Но мне кажется, что я мог быть его причиной. Когда влюбляешься, иногда башню срывает слишком сильно. Мне всегда мало человека. Поэтому я могу быть немного «слишком». Эдди качает головой и откладывает спиртное подальше. Он сделал всего три глотка. Я считал. Хочет остаться трезвым. Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. — Это не совсем одно и то же. Ты так говоришь, потому что и ситуация была у тебя такова, что человек не вкладывался на все сто. Джека постоянно приходилось силой выдёргивать и чуть ли не умолять быть с тобой. А я-то был рядом. Добровольно. Меня не нужно было привязывать такими способами. Имя Джека, произнесённое его губами, немного режет слух, но я ничего не говорю на это. — Я всё время был в ожидании чего-то. Какого-то удара, происшествия, которым меня пугали на каждом углу. В ожидании, что мне подскажут следующий шаг. Что мне делать дальше и как думать дальше. Я совершенно не понимал, чего я хочу. Я никогда даже не задумывался об этом. — Поверь мне, подобные мысли мелькают у многих, есть у тебя родители или нет. Ты как будто застрял в чистилище. Ни вниз, ни наверх не пускают. Ты посередине. В ожидании, когда тебе выпишут приговор. Эдди придвигается ближе, я вижу, как грудь его опускается и поднимается быстрее. Он дышит тяжело, взволнованно. Хочется положить свою руку и послушать это биение сердца. Учащённое. Такое искреннее. — Но это ведь так выматывает, правда? — отвечает он. — Ты просто ощущаешь себя ничтожным микробом, который ничего не может сделать со своей жизнью. И когда её не стало, когда она умерла, я словно из одной симуляции жизни попал в другую. Но с мамой я играл на нулевом уровне, учебном. Тогда как отец сразу въебашил самый сложный. А ты даже правила никогда до этого не читал. Он был в сотнях километрах от меня. Жил себе в совершенно другом доме, общался с совершенно другими людьми. Не было никакого шанса, что когда-нибудь наши дорожки пересекутся. Что я буду сидеть так, напротив него, ощущая тепло его тела, и умирать от желания сказать «я понимаю тебя». Каким-то совершенно непостижимым образом я понимаю всё, что ты говоришь. Это удивительно. И это возбуждает сильнее всего. Притягивает как магнитом, заставляя сердце распахиваться сильнее. Отбивать свой учащённый ритм, пытаясь попасть в такт с чужим. Слиться в одно целое. Застыть, увековечить подобное мгновение. Даже если оно всего лишь мгновение. — Он начал ставить свои условия, да? Когда понял, что может тобой управлять. Когда мама больше не стояла у него на пути. Эдди кивает и облизывает пересохшие губы. Его лицо тускнеет ещё сильнее, голос становится ещё тише. Нас здесь всё равно никто не услышит. Милый, ты можешь кричать, если тебе это необходимо. — Он, наконец, дорвался до того, чтобы всё было по его законам. Но я тоже не пластилин, каким был в детстве, ты не можешь гнуть меня в какую угодно сторону и ожидать, что я не сломаюсь. Удивительно, как он ненавидел методы моей мамы, но, по сути, делал всё в точности также. Пытался решить, кем я стану, куда пойду учиться, с кем мне общаться. Раз я сам ничему не научился, он всё сделает за меня. Сам-то я всё равно ни на что не годен. Он бы пристроил меня в своей фирме, передал бы часть бизнеса, когда убедился бы, что мне можно будет доверять. На ком бы я женился. Он бы всё решил. И тут мне стало по-настоящему страшно. — А он знает... Что ты гей? — Бисексуален, вообще-то, — мягко поправляет меня Эдди. — Да. Он всегда это знал. Ему на это было плевать с высокой колокольни. Ему и так хватало причин, чтобы меня невзлюбить. Просто ещё одной стало больше, подумаешь. — Но ты осмелился сказать ему «нет». Это охуеть, как смело с твоей стороны. — Сказать и всё потерять. Я слишком был наивен, у меня не было никакого плана, кроме острого желания избавиться от него. И так и получилось. Он лишил меня всего. Всех счетов, всех возможностей. Крыши над головой. Он всё ещё терпеливо ждёт, когда я приползу к нему на коленях. Это игра, в которую он до сих пор надеется выиграть. Я придвигаюсь к нему ближе. Я не могу - мне нужно коснуться его. Просто, чтобы успокоить и попытаться стереть это выражение с его лица. У меня от него сердце сжимает и больно бьётся о рёбра. Ричи, какой ты идиот. — Он выглядел жутко самодовольным сегодня. Милый, пусть ждёт, пока не лопнет. Ты выдержишь всё и без его помощи. Лицо Эдди на краткое мгновение освещается благодарностью. Его глаза чуть темнеют, и он склоняется ниже. — Это первый раз, когда ты говоришь это без подъёбки. — Что ты выдержишь всё? — «Милый». Я замолкаю, чуть прикусывая щеку изнутри. — Можешь сказать снова? Стуки сердца раздаются так громко, что по моим ощущениям перекрывают все звуки. Даже в висках я слышу этот звон. Он прикусывает губу, в ожидании простой фразы. Простого короткого слова, которое может вообще ничего не значить. Но сейчас это то, что выдало меня. Вырвалось на языке, не вмещаясь в сердце, переполненном всем этим вечером. Переполненным Эдди. — Не ты ли просил меня перестать говорить так? — шёпотом интересуюсь у него. Его губы в нескольких сантиметрах, и я замечаю те кульбиты, сладкие, охватывающие всё нутро, когда он так близко. Вместо ответа Эдди делает рывок в мою сторону, и я уже рассчитываю почувствовать его губы на моих губах. Но он перекидывает одну ногу через меня и седлает мои, устраиваясь поудобнее. Не целует. Его бедра крепко прижаты к моим, и лицо, горящее, внимательное оказывается прямо передо мной. Я ощущаю жар его ног, его живота, тесно прижимающегося к моему и напряженных ягодиц. Эдди ёрзает всего пару раз и замирает. — Поверить не могу, что ты здесь со мной, — его дыхание опаляет моё ухо. Его голос дрожит. Он сам весь дрожит. Я прикрываю веки, пока комната не пошла ходуном перед глазами. — Что это взаправду. Я думал, что быстрее рехнусь, чем это на самом деле произойдёт. Его руки гладят меня за шею, и мне становится любопытно: сколько? Сколько дней, недель, месяцев? Сколько он смотрит на меня и видит то же, что и я? В какой момент его сердце ушло в пятки, когда вот так - глаза в глаза, нос к носу. Мне хочется вжать его в себя и держать так как минимум вечность. Впиться в горячую кожу губами и млеть, таять под действием простых жестов. Таких, как этот. Эдди толкается в меня пахом, трётся раз, другой, пока тихий стон не разносится из его приоткрытых губ. Желание близости, всей близости, охватывает меня с ног до головы. Мои руки сами находят его ягодицы. Я сжимаю их с такой силой, почти мольбой, даже не замечая этого «слишком». Опускаю ладони на поясницу Эдди, чувствую, как он задерживает дыхание, руки скользят ниже... — Ох, — рывком выдыхает Эдди, — ты такой напористый. Возможно, мои руки сжимают его сильнее, чем следовало, и я на секунду пугаюсь. Попридержи коней, Ричи. Это всё ещё Эдди. — Прости. Я иногда такой мужлан. Тут же убираю руки, но Эдди приподнимает уголки губ и прижимается ближе, соприкасается пахом, показывая, что он б о л е е , чем доволен. — Я не против, — его губы скользят по моей щеке, разнося тысячу мурашек по спине. Дыхание такое горячее, опаляющее, что я просто теряюсь. Я уже не знаю, что делать. Что мне позволено. Боюсь испортить то, что и так на волоске висит. — Я просто не хочу спешить. Хочу насладиться этим. Тобой. Удивительно, но от этого меня затопляет смущение. Эмоция будто из другой жизни. Пары слов, даже не движений, не пошлых, вульгарных, хватило, чтобы я почувствовал, как горят мои щёки. Он произносит это так нежно, что я прикрываю глаза от удовольствия. Интересно, Эдди вообще отдает себе отчёт, что творит? Как это влияет на меня? А сам я? Я понимаю, что происходит? Понимаю, в какую кроличью нору падаю и лечу, лечу уже которую неделю, и конца края ей нет. И я не хочу просыпаться. Я вообще не хочу, чтобы это всё оказалось сном. — Ты так говоришь это... Будто тебе ничего это не стоит. — Я прикусываю мягкую, нежную кожу за ухом и чувствую вибрацию, проходящую по горлу Эдди. Мои губы прислоняются, просто пытаются запомнить на ощупь этот участок. Каждый участок. Всё, что мне удастся выхватить, забрать себе в копилку воспоминаний, чтобы потом как Гобсек чахнуть над своим богатством, не давая никому и пальцем к нему прикоснуться. Моё. Сейчас это моё. Я не хочу просыпаться. — Ты о чём? Его шея горит, а я всё ещё не могу оторваться, перейти хотя бы ко второй стороне. Присосался, как клещ, и вслушиваюсь в его пульс. Бешеный. Скачет так, словно мы не целуемся. Словно мы прыгаем с парашюта. Без грёбанного парашюта. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? Что я чувствую из-за тебя? Каждого твоего движения? — Ты мне скажи. Мне интересно узнать твою версию. Я шумно вздыхаю и поднимаю на него глаза, отлипаю от шеи. Моё сердце толкается о рёбра так сильно, что дыхание перехватывает, воздух с болью пытается прорваться внутрь. Но он так смотрит на меня, что никаких шансов. Впервые я чувствую себя таким беспомощным, открытым, человечным. Я не могу даже сердцебиение, собственное дыхание проконтролировать. Всё это снова заставляет меня осознать свою уязвимость. Слабость. И это так пугает, и завораживает одновременно. Это та слабость, от которой почему-то не хочется избавляться. Только не сейчас. — Да ни за что на свете. Я никогда не смогу объяснить это лучше, чем ты сам видишь. Эдди замирает, будто я сказал что-то совершенно непозволительное. Будто услышал в этом больше, чем я хотел вложить. Я прикусываю язык и мысленно даю себе тумака. Просто поцелуй его. Ты не силен в речах, Ричи, не твоё это - толкать красивые признания. Даже не пытайся. Ты же видишь, как он глаз не сводит с твоего рта. Поцелуй его. Он ждёт только этого. Я тянусь к его губам, но Каспбрак чуть отодвигается и молчит всего пару секунд. А затем ещё несколько. Мои руки неловко гладят его спину, словно их весь разворачивающийся разговор вообще не касается, они живут своими инстинктами. А вот спина Эдди очень даже является частью его самого - он напряжён, что заметно и по его лицу. И теперь моё сердце сжимается от волнения совсем другого, неприятного, колючего. Перетекая в страх, опускаясь к животу. — Я думаю, это ты не замечаешь кое-чего. Ещё с самого начала. С первых дней. — Я? Эдди поджимает губы, закусывая улыбку. Ему тоже есть что скрывать. И тоже страшно понимать то, как же хочется послать всё к черту и просто сказать. Честно и без утайки. Столько всего уже сказано, а руки всё равно дрожат. И хочется ещё, и ещё. Затыкаться вообще не хочется. — Серьёзно, Ричи? Я пялюсь на тебя с первого дня. Неужели не было заметно? Мои руки замирают на его спине. И страх становится почти ощутимым физически. Что если я не хочу возвращаться домой? Что если мне не нужно выбираться из этой норы? Я слишком глубоко, чтобы даже пытаться. Или это я пытаюсь себя в этом убедить? — Я фокусировался на другом, видимо. Я немножко... туговат в этом, знаешь ли. Мне нужно сказать в лоб. Неожиданно Каспбрак прыскает, и я удивлённо смотрю, как он чуть отклоняется и вдыхает, чтобы успокоиться от какой-то внутренней мысли, которая залетела в его голову, и очень рассмешила. — Боже, Ричи, я тебе кексы даже испек. Твои любимые, шоколадные. Да я терпеть не могу выпечку. Солнышко, ты и правда туговат. Эдди притягивает меня ближе, всё ещё посмеиваясь, но стойко стараясь взять себя в руки. Я опускаю глаза и задумываюсь на секунду. Да нихуя подобного. Быть того не может. На какой неделе это было? Третья? Так быстро? Но из моих мыслей меня вытаскивает прикосновение к щеке. Мол, драсьте, я всё ещё здесь. И всё ещё жду, что ты хоть один раз в жизни не проебёшься и сделаешь всё правильно. Ричи, не проебись. — Он, кстати, был вкусный. Кекс. З а ч ё т. Это то, что он и ждал. Каспбрак смотрит на меня, будто откопал самый занимательный экспонат, который только можно обнаружить. С удивлением и очень плохо скрываемым неверием. «Быть того не может» - та же мысль вертится и у меня. — Следующий раз я нарисую плакат. Огромными красными буквами. Его лицо смягчается, а я сглатываю. Следующий раз. Будет следующий раз. — Поцелуй меня. Достаточно в лоб? Рич, поцелуй, — томно, почти на гране напоминает Эдди и тянется ближе, в буквальном смысле берёт дело в свои руки. Обхватывает моё лицо и прижимается губами, мягко, держа на привязи своё нетерпение, которого становится всё больше. Но когда с первым шоком мы разобрались, я разобрался, во мне щёлкает что-то. Чёткое, ясное. Я понимаю до мелочей, что должен делать. Я зарываюсь в его волосы, чувствую, как легко, как по мановению палочки, Эдди реагирует на каждое направление пальцев, склоняет голову - и поцелуй глубокий. Язык переплетается с моим, медленно, неспешно, как он и хотел. От возбуждения я сильнее врываюсь в его рот, но Эдди в долгу не остается. Открывает рот пошире и всасывает язык так горячо, отчаянно, что мозгом, затуманенным, слабо соображающим, до меня всё же доходит - это только начало. Никто из нас не отпустит другого, пока мы не дойдём до конца. Это не тот поцелуй, которым можно насытиться. Это тот поцелуй, который лишь открывает дорогу к чему-то большему. Эдди сжимает мой член через штаны и стонет в мокрые губы. Ему не нужно ни слова говорить - я просто не в состоянии остановиться после такого. Пальцы скользят по ширинке, вжикает молния, и его рука, быстрая, уверенная забирается внутрь. — Ты этого хочешь? — выдыхает мне в губы. Честно, я бы рассмеялся. Потому что, ну, Эдди, ты же сам видишь, но это переспрашивание ещё раз будто закрепляет негласное признание. То, которое у меня так пока что и не получилось выплеснуть. Поэтому я отвечаю серьёзно, без сарказма: — Больше всего на свете. Пуговицы расстёгиваются удивительно аккуратными пальцами, ни одна не пострадала, хоть на это и потребовалось время. Ни тебе яростного срывания рубашки, ни сорванных пуговиц, валяющихся на полу. Его губы спускаются к моей груди, прикусывают кожу, зализывают, снова целуют, и опаляют дыханием мокрые участки, который оставляет за собой его язык. Я представлял себе это миллион раз. И в мыслях это даже и в половину не так охренительно, как в реальности. — Рич, это было так трудно. Видеть тебя так близко каждый день и не иметь возможности даже прикоснуться. Он проводит носом вдоль моей шеи и прячет лицо в её изгибе. Во всём этом жесте столько Эдди. Простом, обычном, но таком примечательном. «Я в меру самостоятельный, ты должен это понять, но сейчас я нуждаюсь в тебе». Он зависает в нерешительности, и я ловлю его заминку. Меняю нас местами, переворачиваю его на спину, держа руки на его талии, и накрываю своим телом. Глаза Эдди горят благодарностью и безмолвной просьбой - ты можешь продолжать. Бога ради, продолжай. Я впиваюсь в его губы, крепко прижимаясь грудью, и глажу его бёдра, слабо осознавая, что я могу. Я могу коснуться его голой кожи, могу даже провести по ней языком. Могу заполнить его. Ощутить его внутри, разрываясь от восторга и желания никогда не останавливаться. Могу прошептать какую-то ерунду на ухо. — У меня сердце сейчас, сука, остановится. Эдди, я могу?.. — Боже, давай. Он ещё спрашивает... Мои дрожащие пальцы находят узкий вход, гладят нежную кожу, и до меня, слава богу, доходит. — Нужно смочить. Я уже по привычке тянусь к тумбочке, будто у себя дома, как Эдди со злостью на ситуацию, на весь мир, хватает меня за кисть и облизывает сразу три пальца. Здесь нет всемогущей тумбочки. Нет смазки. Я не был настолько уверен, что до этого действительно дойдёт. Не имея под рукой иного варианта, он посасывает их, щедро смачивая слюной, заставляя меня охуевать молча, едва концентрируясь на процессе. Эдди приподнимает ногу в колене и смотрит так умоляюще, что я отрываю зачарованные глаза от его рта, заставляю себя собраться и просто хотя бы делать вид, что я контролирую хоть что-то. Но эта картинка, его губ, языка которого я чувствовал своими пальцами, просто не выпадает из головы. Его зубы болезненно терзают мою нижнюю губу каждый раз, когда я прохожусь глубже, растягиваю сильнее, видимо, слишком медленно, что он шепчет мне в подбородок и направляет меня: — Мало. Ещё. Когда я добавляю третий, его глаза закатываются от удовольствия, и головой он откидывается на подушку. Уже не целует, приоткрыв рот, дышит тяжело, хрипло, и всё шепчет «ещё», уже едва ли различая смысл этого «ещё». У него была защита. Эдди точно знал всё заранее, в отличие от меня. Я снова вспоминаю его слова о том, что с самого первого дня он пялился на меня не просто так. Боже, когда я уже научусь обращать внимание на действительно важные вещи? Когда я приставляю головку ко входу, Эдди напрягается и затаивает дыхание. — Это же не первый раз, правда? — спрашиваю. — Нет, — на выдохе, едва различимо. — Но чувствуется, как первый. От первого толчка у меня темнеет перед глазами. Эдди изгибается подо мной, а руки сжимают за плечи больно, ощутимо, даже когда тебе кажется, что все чувства отключились, кроме одного. Кожа печёт там, где проходятся его ногти, и спустя время следующий толчок, более уверенный, бесконтрольный, выбивает хриплый стон. Эдди сжимает меня сильнее, я ощущаю его каждой клеткой, изнутри, снаружи, на губах, на коже, у себя в волосах. Он везде, я слизываю его горячее дыхание и ловлю выдох, резкий, шумный. Наши губы сталкиваются снова и снова, тела прижаты тесно, и кажется нет никакой техники в этом, никакой логики, никакого мастерства. Я забыл обо всём. О том, как хотел произвести на него самое лучшее впечатление, как хотел удивить своими умениями, думал, что постараюсь и выполню всё по высшему разряду. Но в реальности всё было по-другому. Каждое движение было не по плану, каждый поцелуй приходился на незапланированные места, мы то ускорялись, то замедлялись, запутывались в волосах, и со смешком пытались возобновить процесс. И каждый раз я сходил с ума по тому, как идеально ощущалось это. Вся эта спонтанность, эта игривость, удивление от того, что сделает другой через секунду, ещё одну. И ещё. Всё ощущалось в секундах. Словно прошёл миг, и Эдди сжимает меня в себе последний раз, изливаясь на разгорячённое тело, опережая меня на несколько минут. Я потерял счёт времени. Я потерял ощущение реальности происходящего.