Give Me Some Space

***

— Этот дом? Мой взгляд опасливо обводит слишком знакомое здание, которое я ни с каким другим никогда бы не перепутал. Я не подходил к его квартире уже три месяца, и это рекорд. Личный, важный. Достигаемый крошечными шагами. Но дорогу я помнил. Как собака, не мог забыть, как бы меня ни прогоняли. Только всё кажется чужим. И запахи не те, и очертания. Это место словно из другой жизни, к которой я не хочу иметь никакого отношения. Как одежда, из которой ты вырос, и напяливать на себя уже как-то нелепо и неудобно. В ней тебе тяжело дышать. Нельзя читать две книги одновременно. У многих получается, но я всегда путался, всегда терял нить повествования. И всегда казалось, будто это нечестно по отношению ко второй истории. Мне хотелось поглощаться во что-то одно, глубоко, порой с захлёстом, зачитываясь до бессонницы. Не листать поверхностно и наслаждаться картинками. По ним не всегда понятно, что происходит. Нужно читать. Вдумчиво, внимательно. Уделяя всё своё внимание, чтобы не пропустить ни строчки. Меня тошнило от старой истории. Я хотел её забыть, хотел вычеркнуть из своей памяти и забросить эту книжку на полку, где она бы благополучно пылилась, где ей и место. Я хочу что-то новое. Я готов окунуться с головой в новую историю. Я готов позволить ей меня захватить. — Да. Только погоди минутку. Я хватаю его за руку, ощущая, как кружится голова. Мои ноги подкашиваются, и Эдди придерживает меня за локоть, не даёт упасть. Каким образом этот вечер вообще мог закончиться так? Мы выпили всего две бутылки на двоих, но этого было слишком мало, чтобы опьянеть. Эдди предложил это не всерьёз. И, тем не менее, мы стоим здесь. У меня было стойкое ощущение, что Каспбрака больше пугает история с Джеком, чем то, что я рассказал ему про гостиницу около часа назад. Я видел его взгляд. Как он смотрел на окно, сам пытаясь понять, какое из них. Где всё происходило и где всё закончилось. Его глаза горели таким огнём, от которого мне становилось не по себе, и первоначальный запал потихоньку угасал. Теперь это казалось безумием. Мы зря сюда пришли. Я не хочу, чтобы он видел его. — Ты в порядке? Я отрицательно качаю головой и присаживаюсь на ступеньку у входа в дом. Горят всего несколько окон, на улице почти полночь, и это бессмысленно. Я вспоминаю, как выбегал из этой квартиры в последний раз, и в тот момент, несмотря на всю мою злобу и разочарование, я не думал, что ухожу в последний раз. Во мне всё ещё теплилась надежда. Сейчас её нет. Как и трепета, который вызывала раньше во мне эта дорога. Тропинка, которая вела к нему. — Что я скажу-то? Он может вообще не открыть. Эдди стоит напротив меня и держит руки в карманах. Я уже убедился, что в моменты, подобные этим, когда нужно действовать жёстко и безжалостно, он находит в себе этого Эдди, который готов прыгнуть выше своей головы. Я видел это перед тем, как он заходил в свой дом. Я вижу это сейчас. — Ты боишься, что он тебе откроет? Или что не откроет? — Я ничего не боюсь. — Сердце кричит обратное. — У меня стойкое ощущение, что это самая херовая идея на свете. Я не хочу его видеть. Эдди переводит взгляд на окно и на удивление попадает в нужное. Случайно. С первого раза. — Ты часто бывал здесь? — Каждую неделю. Иногда чаще. — А после? Когда уже всё закончилось? Я сглатываю и понимаю, что бесполезно приукрашивать. Лучше, чем ты есть на самом деле, всё равно никогда не станешь. — Первый месяц я на пушечный выстрел не подходил. Потом начал появляться иногда. Потом чаще. Сам не знаю зачем. Я чувствовал какую-то пустоту, если не делал этого. Словно это маленькое занятие заполняло весь мой день. Я в ожидании этого мгновения мог прожить неделями. Наверное, мне всё же хотелось, чтобы в какой-то момент меня заметили, хоть я и старался быть в тени. А потом это вошло в привычку. Уже теряя первоначальный смысл. Ты словно смотришь на разрушенное здание, чинить ты его не будешь, но и сносить денег нет. И это странно успокаивает. Всё меняется вокруг тебя, жизнь не останавливается ни на секунду, а оно стоит. Мне уже даже неважно было, есть ли кто-то в окне, я просто вжился в этот ритуал, и без него мне казалось, что всё рухнет. Оно напоминало мне о том, каким я могу быть. И каким быть не стоит. Эдди слушает меня внимательно, опустившись на корточки напротив. Свет от фонарей сверкает на его лице, и каждый блик подчёркивает его черты, совершенные, выточенные, которые на сто процентов его. Это губы Эдди, его скулы, его небольшая горбинка на курносом носу, и глаза. Пугающе спокойные. Словно он знал, что всё так и будет. Что я всё равно не войду туда. Он может быть спокоен. — Мы можем уйти отсюда, как только ты скажешь. Это твой выбор. Я уже открываю рот, чтобы дать свой ответ, как входная дверь открывается, и на улицу выходит консьерж. Тот же самый, который был год назад. Я помню такие бесполезные мелочи, которые ничего для меня не значат. — Вам помочь? Почему вы сидите на ступеньках? Когда я оборачиваюсь, то ловлю взгляд внимательных, маленьких глаз. Мужчина щурится, явно не узнавая меня в темноте. Джек всегда говорил пускать меня без препятствий, ведь всегда заранее сам назначал время. Он знал, когда я могу появиться у него, а когда нет. Но в тот вечер, когда нагрянул его отец, была смена не этого консьержа. Что если бы он был на посту в тот вечер? Если бы его отец ничего бы так и не узнал? — Ричи? А ты чего здесь делаешь? Мужчина узнаёт меня спустя мгновение, и я резко поднимаюсь на ноги. Спиной я чувствую грудь Эдди, и это странно придаёт сил. — Я... Мы просто хотели узнать, можно ли увидеть Джека из 216? Я бы хотел забрать свои вещи. Он хмурится непонимающе, а я чувствую, как подкатывает к горлу тошнота. Боже, Ричи, ты бы пришёл ещё спустя десять лет. Так глупо. — Джек съехал давным-давно, Ричи, уже почти год как. Не думаю, что новые хозяева оставили что-то из его вещей. Я чувствую затылком выдох Эдди. Я даже спиной чувствую это облегчение, которое он уже не стал сдерживать. Это была его идея, которую он счастлив был не воплотить. Если это то облегчение, о котором он говорил, то теперь я понимаю. Я почти физически чувствую, как с моих плеч сваливается груз. Всегда лучше знать. Для меня всегда лучше знать наверняка, чем копаться в собственных догадках, где чёрт ногу сломит. Лишь когда мы отошли подальше от дома, лишь спустя десять минут тишины, меня с опозданием накрывает. Я зарываюсь ладонями в корни волос и смех, невольный, неудержимый вырывается из меня, как демон из преисподней, едва ли не сгибая пополам. Истеричный. Эдди молчит. Смотрит, как я сгибаюсь к земле, и ни одного вопроса не задаёт. Я даже не замечаю, что он, должно быть, здорово напуган этим. — Боже, какой же я тупой, — выдавливаю сквозь смех. — Рич... — Целый год, представляешь? Почему я вообще таскался сюда, как умалишённый? Сколько можно наказывать себя этим? Я так давно это делаю, что уже забыл, зачем вообще всё это. Что бы я ему сказал, если бы увидел? И, боже, зачем? Это ничего бы не исправило. А его там даже не было. Это лучшая его последняя насмешка мне в лицо. Даже здесь он умудрился нагадить и оставить последнее слово за собой. Удивительно. Мои ноги дрожат, и глаза снова поднимаются к окну. Второе справа. Там его нет. Там его и не было. И каждый раз, когда ты представлял его в спальне, в его спальне, куда он пускал тебя, что тебе казалось верхом счастья, в кровати преспокойно спал уже другой человек. Ты пялился в это окно, как чокнутый, как Гетсби, который продолжал верить в этот зелёный огонёк. И что его заметят. Боже, в этом огне ты и сгоришь, если не остановишься. — Что ж, вещи уже не вернуть. Нервный смешок искривляет мои губы, и я поднимаю глаза на Эдди. Который всё ещё смотрит на меня, не спуская глаз. Ричи, ты даже не помнишь, что именно ты забыл у него. Это тебя не отпускало? — Извини. Господи. Прости. — За что ты извиняешься? Это очень театрально. Я фокусирую взгляд на Эдди, который стоит прямо передо мной, в двух шагах. И очертания окна, дома, в котором рассыпались пустые воспоминания, плывут, искажаются, превращаясь в месиво. Когда я перевожу взгляд на дом, лицо Эдди становится вне фокуса. Ты не можешь смотреть на обе вещи одновременно. Ты не можешь сидеть на двух стульях. Ты не умеешь читать две книжки за раз. Я фокусирую взгляд на Эдди. Я боюсь отвести его, чтобы его лицо, его черты, он, не рассеялся, как мираж. Мне плевать на это окно. Пусть остаётся пятном. Не хочу смотреть назад, за его плечо. Оно размыто. Оно в прошлом. Оно уродливо. — Что тебе пришлось ждать так долго. Терпеть это безумие. Подозрения. Недоверие. Этот вечер. И всё, что я сказал за сегодня. Он подходит ко мне ближе. Недостаточно. Мне хочется схватить его в охапку, хочется рассмеяться, по иному, искренне, чисто, чтобы перекрыть всю эту нелепицу и не казаться самому себе безумцем. Чтобы в ушах перестал звенеть собственный нервный смех. Мне хочется, чтобы моё глупое сердце перестало биться так нелепо от страха, каждый раз, когда я чувствую себя хорошо. Ты можешь позволить себе это. Хотя бы шутки ради, позволь. — Я тоже далеко не подарок. Он даже и близко не понимает, о чём говорит. — Ты тоже продолжаешь это говорить постоянно, но знаешь в чём разница между мной и тобой, солнышко? Ты по правде идеален. Ты, чёрт возьми, потрясающий. Сам по себе. Глаза Эдди насмешливо щурятся, только вот это не шутка. Вот почему трудны признания. Кажется, что по пути половина истинного смысла теряется, стирается, когда ты хочешь больше. Ты имеешь в виду больше, и только ты, в твоих глазах, это видно. В твоём мозгу всё так красиво, когда как голос дрожит. Он искренний, напуганный. Но смело пытается сказать то, что скрывать уже не получается. Он знал. Весь этот вечер, с тех самых пор, как признался ему, он знал, что сегодня – тот день, когда нужно сжигать все мосты. Другой возможности не будет. Я поднёс спичку, но он чиркнул по ней. И языки пламени захлестнули нас обоих. — Хорошая заявка на признание. Второе за вечер. — Я тебя никуда не отпущу, — внезапно, серьёзно говорю я. — Это можешь считать признанием номером три. Его лицо меняется, и улыбка так и застывает от последней шутки, сказанной со всей серьёзностью. Я никогда не видел его таким. Кажется, он сейчас потеряет сознание. Кажется, я не чувствую ног. Губы сами складываются в слова, которые звенят в моей голове и просятся наружу. Слишком громкие, чтобы удержать их внутри. — Эдди, мне страшно. Мне страшно посмотреть на тебя и почувствовать то, что чувствую я сейчас по отношению к этому, — я киваю на дом, с которым знал, что сжёг последний мост. — А ведь я думал, что ничего важнее для меня не будет. А сейчас мне смешно. Но когда я смотрю на тебя... Мне вообще не до смеха. Это имеет какой-то смысл? Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать? Он улыбается так лучезарно, что дыхание перехватывает. — Кажется, понимаю. Какие уж тут шутки. Я помню его взгляд в тот вечер. У меня здорово кружилась голова, а ноги всё ещё потряхивали от переизбытка эмоций. Он целовал меня безостановочно. Так много, что мои губы болели, но я бы ни за что не посмел жаловаться. И я помню, как он смотрел на меня. И уже тогда почему-то хотелось запомнить этот взгляд хорошенько. Будто на будущее, чтобы было, что вспомнить потом.

***

Сейчас, когда я вспоминаю тот вечер, понимаю, что был счастлив. Это доходит так поздно, когда уже нет шанса повторить и оценить по достоинству. Это было странное счастье, облегчение, которое разрывало мою грудь, вырываясь наружу. Был один момент, который не давал мне покоя. Я знал, что не смогу жить с Беверли под одной крышей и дальше врать ей. Был страх потерять её после всего сказанного, но сейчас я чувствовал, что с каждым днём молчания невидимая стена между нами становится всё выше, и рано или поздно я уже ничего за ней не увижу. Увольнительное было подано, и сегодня я отработал последний день. Я не стал давать им две недели, положенные по закону, и как ни странно, они не настаивали. О каком законе вообще может идти речь. Я мечтал никогда больше не приближаться к этому месту. Тогда я ещё не знал, что ещё долгое время эта гостиница, эти комнаты и люди, персонал, клиенты, хозяин, что их я ещё увижу не раз. Тогда я думал, что освободился. И чувство эйфории захлестнуло меня с головы до ног. Я был безработным, потратив последнюю зарплату на аренду за следующий месяц, но я был счастлив. Не было ничего, что нельзя было бы разрешить. Так мне казалось. — Напугал меня, Рич. Я целую Беверли в щеку, обнимая сзади со спины. Она оборачивается, будто проверяет я ли это, и снова поднимает глаза на окно. — Я тебя отвлёк от чего-то? Прослеживаю за её взглядом, но с окна ничего уже толком не видно, туман заволок улицу, и я так и не понимаю, за чем конкретно так внимательно следила Беверли. — Нет. Просто задумалась. — Какой-то особый повод? Она оборачивается ко мне и потухшим, безжизненным голосом произносит: — Отец нарисовался. Снова решил возобновить общение, хотя я чётко сказала ему отвалить. — Мне поговорить с ним? Подобное происходит не первый раз. Элвин Марш периодически появлялся, одному лишь богу известно зачем. Раз в несколько лет ему ударяло в голову осознание, что он, оказывается, отец, и что у него, оказывается, есть ребёнок. Ребёнок, которого он благополучно по собственной вине проебал. Искупление, которое он хотел совершить чисто по эгоистичным причинам. Это прощение нужно было лишь ему. Он не хотел помогать, не хотел быть частью жизни Беверли, не хотел знать о её проблемах. Он хотел собирать сливки отцовства, не имея ни малейшего представления о том, что должен делать отец. Он всегда пытался выбрать момент, когда меня не было рядом с Беверли. Назначить ей встречу или выхватить без предупреждения. Потому что знал, что со мной под боком у него не получится ни слова ляпнуть того пиздежа, которым он привык всех кормить. Я знал, что за глаза он называл меня педиком и отщепенцем, и пытался полить грязью каждый раз, когда выпадала возможность. Ему не нравилось, что Беверли жила со мной, ведь это значило, что пудрить ей мозги у него не было шанса. Беверли лишь училась давать твёрдый, настойчивый отпор. И когда у неё не получалось, она всегда обращалась ко мне. А мне лишь в удовольствие было указать на дверь этому подонку, который думал, что на что-то имеет право. Кажется, хамить мудакам-отцам у меня уже стало особым навыком. Хоть в графе резюме пиши. Обращайтесь. — Не стоит. Надеюсь, это его типичное помутнение раз в год. Пока он только хотел встретиться. Говорит, что болен. Как будто мне не наплевать. Я глажу её по щеке и мягко говорю: — Тебе не наплевать. Хотя давно пора бы уже. Сбрасывай его звонки, а если он припрётся лично, сразу говори мне. Губы Беверли дрожат, и одним рывком её лицо на порыве утыкается мне в плечо. Я чувствую её тёплое дыхание, но её глаза сухие. Все слёзы уже давным-давно выплаканы, постепенно зарождается лишь злость. Следующая ступень – безразличие. Я надеялся, что у неё она не заставит себя ждать. — Спасибо. Не знаю, что бы я без тебя делала. В животе скручивает нервный комок, и я замираю. Вспоминаю, что хотел ей сказать. Сейчас неподходящий момент. Любой момент был неподходящим, это я уже знаю на примере Эдди. Просто скажи. Это Беверли. Это не палач, который снесёт тебе голову за секунду. — Я хотел тебе кое-что сказать. Хотя, возможно, это совсем не в тему. Она поднимает голову с моего плеча и хлюпает носом. — Да? Поставь себя на их место. Если бы Беверли пришла к тебе и рассказала, что подобное и ей пришлось делать не по её желанию. Что бы ты ей сказал? Ты бы указал ей на дверь? Посмотрел бы с отвращением? — Ты очень часто спрашивала меня, как у меня дела. И что я всё время говорю одно и то же. Всё путём. Всё в порядке. И что ты в это не веришь. Потому что всё было совсем, блять, не в порядке. Но сказать для меня правду, сказать её тебе, было страшнее всего. Страшнее того, что было в той гостинице. Мой язык распухает, и воздух, я чувствую, как заканчивается в лёгких. Она стоит совсем рядом, смотрит потерянным взглядом, непонимающе чуть качая головой. Стыд обезоруживает меня, и просто лишает дара речи. Отвращение к самому себе снова поднимается новой волной, и та эйфория, которая по ошибке взбудоражила меня, сейчас словно насмехается, не даёт мне и глотка воздуха сделать. — Бев, разное было в той гостинице. Я позволял случаться вещам, которые не всегда мог контролировать. И позволял так с собой обращаться, потому что думал, что заслуживал такого. Что на большее не смогу рассчитывать, что ни на что не годен, и всё утешал себя тем, что я это делаю не только ради себя. И деньги, которые сваливались на меня, должны были служить подтверждением того, что так нужно. Что нужно потерпеть. Что это временно. Но я просто не выдержал. Носить в себе это каждый день и не иметь возможности никому рассказать, ни слова, даже намёка. Я оказался неспособным к этому. Рот Беверли чуть приоткрывается, и ужас, неподдельный, искренний, отражается в её лице. На меня так не смотрел ни Стэн, ни Эдди. Моё сердце уходит в пятки от такой реакции. — Ричи, ты... Боже мой, всё это время? Ты должен был мне сказать. Почему ты не сказал хотя бы мне? Я застываю и прислушиваюсь к тому, как дрожат ноги, с трудом удерживая меня в вертикальном положении. Я чувствую себя маленьким мальчиком, который так сильно налажал, что никаких оправданий не будет достаточно. Я чувствую, будто взошёл на плаху, хотя передо мной всё ещё Бев. Моя Беверли. — Я поступил в своём стиле. Подумал, что умнее всех и что должен разрулить это в одиночку. Что это только моя ответственность и моя проблема. — Твоя проблема? Вот значит как? В какой момент ты решил, что с подобными вещами ты должен справляться один? В какой момент тебе показалось, что меня рядом нет? Мы живём вместе, Рич. Мы долбанная семья, в конце концов! Ты думал, что я отвернусь от тебя или что? Сделаю вид, что мы друг другу никто и разойдёмся по разным дорожкам? Я дала тебе повод так думать? Её голос надломленный, и от этого ощущения вины хочется зарыться головой в песок. Ты причинил боль стольким людям, не доверяя им. Тем людям, которые ни разу не дали тебе повод на это. Но с радостью промахивался с теми, кто не заслуживал и сотой части доверия. Ты разучился прислушиваться к своей интуиции. А может, у тебя никогда её не было. Лишь эго, собственное мнение, что ты что-то знаешь. И именно поэтому тебе так болезненно сталкиваться с последствиями твоих решений. Ведь чтобы признать, что ты ошибался, что ты налажал на каждом повороте, который делал, нужна смелость. Есть ли у тебя эта смелость? — Нет. Ты всегда была рядом. И всегда поддерживала меня. А в моей больной голове хорошее всегда кажется недолговечным. И что у этого есть какой-то предел. Я боялся, что именно это и станет твоим пределом. Её плечи опускаются, и уже сдерживать слёз она не может. Почему я думал, что из всех людей именно Беверли отреагирует хуже всего? Я боялся потерять её сильнее кого бы то ни было. И этот страх запылил мне глаза на совсем очевидные вещи. Есть вещи, которые ты не расскажешь никому на свете. Ты просто не можешь, несмотря на всю логику Вселенной. Но есть вещи, которые ты не сможешь сдержать в себе, как бы сильно ни пытался. Разрушающие и наносимые неизгладимый отпечаток. Вспоминая которые тебя будет жечь от картинок, вспыхивающих в голове. Которые ты просто не сможешь сдержать в себе ценой своей жизни. Она не отходила от меня весь вечер. Её реакция и правда была самая эмоциональная. Но с полностью противоположным эффектом, который я ожидал. Именно поэтому спустя время мне было стыдно, что я подумал на неё. Что именно она набрала тот анонимный звонок. Я думал, что я освободился. Но есть вещи, от которых никогда не сбежишь.