18
23 апреля 2021 г., 00:25
***
Сексуальные домогательства довольно распространённое явление: более одной трети женщин сообщают, что в какой-то момент они подвергались харассменту на работе. Лишь около тринадцати процентов мужчин говорят, что также переживали подобное. По статистике, которая никогда не давала полной, ужасающей картины, один из восьми мужчин подвергались нежелательному вниманию на рабочем месте, а каждый двадцатый подвергался посягательствам сексуального характера. Почти у каждой девушки есть хотя бы один пример из жизни, когда она чувствовала себя некомфортно, когда её объективизировали. Свист, взгляды, неподобающие касания. Это заставляет застыть на месте, онеметь, испытывать что-то вроде шока, когда это происходит в первый раз. Это заставляет глотать стыд, молчаливый, разъедающий, даже понимая, что твоей вины в этом нет. Стыдно тебе, потому что всегда кажется, что можно это предотвратить. Когда некоторые вещи просто не твоих силах и не твоя ответственность задумываться об этом. И лишь малая часть признаётся в том, что с ними произошло. И я их не виню. Сейчас я целиком и полностью понимаю, как страшно и травмирующе просто открыть рот и заговорить. Как только ты оформляешь всё это в слова, всё начинает играть другими красками. Приобретает серьёзность. Проблема становится слишком явной, чтобы её не замечать. И ты в центре. Прямо посередине этой проблемы, ощущая, как давят стенки вокруг. Как сжимаются, пытаясь превратить тебя в лепёшку. Все в той гостинице подумали на меня. Каждый считал, что именно я позвонил анонимно в полицию и запустил череду событий, после которых молчать уже было невозможно. Спустя неделю моего увольнения мне пришла повестка в суд, в которой говорилось, что меня вызывают свидетелем по делу о домогательствах в той гостинице. Откуда я свалил так благополучно совсем недавно. Это набрасывало тень, вызывало подозрения. Только меня не стало, как там всё пошло вверх дном, и всё, что было тайным, стало явным. Только лишь я сам за себя с абсолютной уверенностью мог сказать, что не звонил в полицию. Этот звонок был не от меня. Но разве кто-то сможет поверить на слово, когда карты раскладываются так удачно? — Ты должен найти себе адвоката. Они могут перекрутить всё так, что сделают тебя соучастником. Превратят не в свидетеля, а в подозреваемого. Эдди было хуже всех. Я смотрел на него, внимательно, с особым интересом, потому что если не я – кто? Кто был тем человеком, кто решился раскрыть правду? На самом деле, это мог быть любой обычный работник персонала, как и я. Мог быть даже какой-нибудь клиент, который заметил неладное и решил положить этому конец. Но даже я понимал, что все нити почему-то идут от меня. Я это чувствовал. Слишком много совпадений. Стэн, Эдди, Беверли. Я сказал об этом только им троим. И никто из них не мог поставить так меня под удар. Я отказывался в это верить. — Они и сделают. По камерам наблюдения прекрасно видно, что происходило, и что меня там никто не насиловал. Я делал это добровольно. Его лицо бледнее простыни, и мне кажется, что ещё слово, ещё предложение и его ноги подкосятся. Мы стоим на кухне, буравя взглядом конверт, который я получил час назад. В это слабо верилось. Всё казалось, что это подделка, фальшивка, розыгрыш. Это не настоящий суд. Не могло этого быть. — Возможно, он тебе не понадобится. Если ты будешь всё отрицать, они выслушают тебя, как свидетеля, и примутся за них. Хозяин несёт ответственность за весь тот ужас. Почему только ты должен отвечать? — Отрицать? Я смотрю на Бев немного заторможено, наконец, отводя взгляд от Эдди. У меня внутри холодеет, стоит только на минутку представить себе это шоу. Что я на самом деле сижу в зале суда и под присягой рассказываю им о том, что происходило там. Что происходило со мной. Они захотят всех грязных подробностей. Я не выйду оттуда, пока они не вытрясут их из меня. — Думаешь, мне стоит отрицать? Беверли смотрит на меня, словно это самое очевидное, что можно придумать. Я не уверен. Это последняя тактика, о которой я думал. — А ты хочешь пойти против них? Ричи, у них денег столько, что они могут позволить себе любого адвоката. Честно говоря, я не сомневаюсь, что они откупятся, что всё равно выйдут чистыми из этой ситуации. А вы, персонал, обычные люди, просто ляжете под удар. Вас выставят в таком свете, что вы сами напрашивались на подобное, что сами были не прочь подзаработать на стороне. И что это вообще не их ответственность, под кого вы ложитесь. Эдди отходит от Беверли, и взглядом я прослеживаю за каждым его движением. Сердце стучит на удивление спокойно. Я даже не нервничаю, потому что пока не понимаю. Пока что это сюрреалистично. Это не происходит со мной и выглядит, как страшный сон. Я проснусь. Ещё минута и проснусь. Просто бумажка на столе. Я даже не придаю пока что ей никакого значения. Каспбрак отворачивается от нас и обхватывает себя руками в якобы оборонительной позиции. Он стоит у окна, ни слова не произнося. На нём просто лица нет. И это тревожит меня гораздо сильнее, чем конверт на столе. — Ричи? — зовёт меня Беверли. — Ты, к сожалению, пешка в этой игре, милый. Не вздумай идти против них. Лучшая твоя защита в этой ситуации – это отрицание. Молчи и делай вид, что ты вообще был не в курсе всего. — Беверли, это лжесвидетельство. Если они узнают правду, а они узнают, если будет полноценное следствие, он сядет за дачу ложных показаний. Голос Эдди ровный, холодный, словно вся жизнь из его тела выходит вместе с этими предложениями. Он по-прежнему даже не смотрит мне в лицо. Он говорит это так спокойно, словно речь не обо мне. Словно не я сижу в метре от него и с ума схожу от того, что он не смотрит на меня. — Боже, это просто кошмар какой-то. Она встряхивает свои короткие кудряшки, зарывается в них пальцами и задумчиво закусывает губу. Обернись. Пожалуйста, выключи этот тон. — Пора собираться на работу. Моё сердце падает, когда Эдди оборачивается и моргает несколько раз пусто, без единого яркого выражения на лице. Это может быть шок. Он может быть просто шокирован происходящим. Это не то, что ты думаешь. — Даже не знаю, как теперь уйти после такого. Ты справишься сам, Рич? Беверли переводит на меня взгляд, а я не выдерживаю. Поднимаюсь со своего места, и, ощущая, как трясутся руки и ноги, подхожу к Эдди, который стоит в метре от меня. Наши глаза сталкиваются, мои встревоженные, потерянные, и его, бросая на меня совершенно непривычный взгляд, который я боюсь как-то интерпретировать. — Мы поговорим вечером? Я спрашиваю его в упор, напрямую, казалось бы, громче трудно выразить мой другой, немой вопрос. Ты будешь ещё здесь вечером, когда я вернусь? На секунду в его лице проблёскивает та теплота, которую я ждал, растворившись глубоко на дне глаз. Всего на секунду, будто случайно. — Конечно. Нужно очень многое будет обсудить. Понять, что с этим делать. Моё сердце подпрыгивает, и лицо склоняется к его лицу быстро, украдывая этот момент. Я легко прикасаюсь к его губам, всеми силами сдерживая слёзы, стоящие в глазах. Это не последний поцелуй. Это не последний раз. Это не лучший момент, чтобы так выражать свои чувства. Не лучший повод, чтобы сказать об этом Беверли. Но в моей голове было совершенно другое. Что-то, что кричало не своим голосом, требуя заткнуть этот липкий страх. Лёгкая улыбка трогает губы Эдди, когда я отклоняюсь, и жар от этого пару секундного, почти невинного касания губ бросается в лицо. Когда Эдди выходит из кухни, я осторожно, стараясь замедлить время, перевожу взгляд на Беверли. И вижу её лицо. Не ошарашенное, не шокированное, не гневное. Разочарованное, будто я выбрал самое неправильное решение в своей жизни.***
Беверли всегда уверяла, что Вселенная придерживается неизменного баланса. Что не может на одного человека выпадать только лишь плохое, как и у другого бывать одни лишь светлые дни. Если тебе херово, это тоже не навсегда, ведь это нарушит баланс. Вселенная точна в своих расчётах, и поэтому за чёрной полосой всегда последует светлая. Она всегда была такой, даже подростком умудрялась избежать подавленности и закрытости, присущей детям в этом возрасте. Она всегда старалась смотреть на вещи с позитивной стороны, её стакан всегда наполовину заполнен. Искать лучшее в людях - и дар, и проклятие, как по мне. Потому что если ты этого не находишь, чем станешь себя утешать? Чем заполнишь дыру в твоём мировоззрении, к которому ты так привык? Как найти хорошее в том, в чём его изначально не существует? Её ноги лежат на моих коленях, босые, обтянутые короткими шортами, а голова откинута назад. Она курит, наверное, первый раз в жизни, но при этом не выглядит, как новичок. Клубы дыма рассеиваются над её головой, жутковато, неторопливо, напоминая языки пламени, и мы молчим уже десять минут. Я лишь изредка бросаю на неё взгляд, полностью потерявшись в своих мыслях. Эдди ещё не вернулся, и этот момент уединения с Беверли, такой редкий в последние месяцы, ощущается странно. Раньше мы почти каждый вечер проводили так – наедине друг с другом, близко, касаясь, разделяя всё, что накопилось за день. Сейчас она рядом. Моя рука мягко, привычно гладит её лодыжку, но я чувствую себя отстранёно. Отдалённо ото всех. Завтра первое заседание, и мне страшно. Я знал, что меня ждёт, знал, на какие вопросы придётся отвечать, и знал, что выхода у меня нет. Никого не интересует мой страх. Всем нужны лишь ответы. Я не мог дать им эти ответы, не изменяя при этом себе. Я знал, что конкретно от меня требуется, но каждой клеткой своего тела противился этому пониманию. — Когда ты завтра вернёшься после суда, нам нужно будет выпить, знаешь. К чёрту эту трезвость. — Думаешь, поможет? — Уверена. Эти ублюдки высосут из тебя все соки, будь готов. Но ты вернёшься домой, и всё будет хорошо. Мы будем ждать тебя с Эдди. Его имя режет мой слух, и я не могу не заметить, как хмуро, грустно она хмыкает. Мы так и не решились поговорить напрямую. — Мне не по себе из-за Эдди. Из-за того, что мы... — Вместе? — она переводит на меня взгляд, ровный, спокойный. Я не уверен, что вместе это то, что мы имеем. Когда я вспоминаю его окаменевшие плечи, пустые, беззащитные глаза, и молчание, которое он не знал, чем разрушить. Это молчание так легко перепутать с безразличием. Но я верил, что это была его защитная реакция. Я продолжал верить в то, что на подобное трудно не отреагировать так – ошарашенно, потеряно. — Это явно не то, что я планировал. Я всеми силами пытался это отрицать, поверь мне. Она хмыкает и поддевает меня ногой. — Уж зная тебя, могу поверить, что ты упрямился, как баран, до последнего. Делал вид, что ничего не происходит. — Ничего и не происходило. Первое время. Беверли привстаёт, и её лицо искривляется в недоумении. — Первое время? Ричи, с первого дня было видно, что к чему. Эдди расспрашивал о тебе ещё до того, как появился в нашей квартире. Я всё думала, что это обычный интерес к моей жизни, что ему просто хочется побыть частью, ну знаешь, другой семьи, более сплочённой, поддерживающей. Но потом до меня дошло, что дело в тебе. Он уже тогда все разговоры сводил к тебе. А ведь он даже тебя ещё не видел. Представляю, как его маленький, хрупкий мир взорвался, когда появилась возможность переехать к нам. Жить с тобой. Странно, что я поняла это так поздно. Это на меня не похоже. Я и правда думала, что дело во мне. — Прости, — зачем-то говорю ей, понимая, что это так глупо. — Да будет тебе. Ты-то тут при чём? Это не соревнование, и делить парней с тобой я уж точно не собираюсь. Просто это так в моём духе. Западать на кого-то, с кем вообще ноль шансов. Я чувствую себя странно в безопасности, если у меня есть шанс отступить. Словно до конца счастливой стать всё равно невозможно, поэтому полумеры – единственный вариант. Ну, ты, я думаю, понимаешь. Я никогда не поднимал эту тему, но мне всегда было интересно. Знает ли она? — Ты ведь знаешь, что Билл всегда испытывал к тебе? И до сих пор испытывает, вообще-то. Она смотрит на меня такими печальными глазами, будто я вскрыл какую-то старую рану, которую неаккуратно залепили пластырем, лишь бы не мешалась. — Я знаю. И это самое ужасное. Конечно, я вижу всё. И мне так больно от того, что я делаю больно ему, но это единственный честный вариант. Я не испытываю к нему того, что он заслуживает. Любовь из жалости, по дружбе - это такая жестокая херня, ему этого не нужно. Он для меня всегда был как брат. Это как думать о том, чтобы влюбиться в тебя. Это же безумие. Её сигарета догорает, и как бы в символизм этого, она роняет: — Тем более, он всё равно слишком хорош для меня. С ним у меня всегда будет ощущение, что я его не заслуживаю. И буду корить себя за то, что не даю ему себя полностью. Отношения с ним были бы мукой для нас обоих. Мне бы хотелось сказать о том, как это было бы удобно, логично и так подходяще. Они знают друг друга почти с детства, всегда поддерживают, и имеют слишком много общего. Но отношения это не всегда про удобство. Не всегда про логику. Иногда это вопреки. Иногда это та мука, о которой говорит Беверли. Которая терзает тебя ежедневно, теряясь в догадках. Иногда кажется, что оно того не стоит. И иногда так оно и есть. Но порой, очень-очень редко, ты понимаешь другое. Это оно. То самое. То, ради чего ты проходишь этот путь, который не выбирал, не прокладывал себе, но по которому следуешь, потому что иногда любовь это не выбор. Иногда это рандом, с которым приходится мириться. — С Эдди я чувствую что-то подобное. Что совсем ему не подхожу, и вообще не понимаю, чем могу ему нравиться. — Твои типичные демоны, Ричи. Когда всё хорошо – ты этого не заслужил. Когда всё плохо – тебе комфортно. Я понимаю. Но это затягивающая дыра, такая чёрная и бездонная, которая утягивает столько людей. Людей, которые способны любить, способны давать. Наслаждаться. Просто потому что. Разве любовь нужно заслужить? Разве не каждый автоматически заслуживает быть любимым? Какими бы ужасными мы не были? Может именно из-за этого столько и мерзавцев. Недолюбленных и непонятых. Разве всегда любовь должна проходить сквозь огонь и воду, чтобы считаться по праву настоящей? Я устала от огня и воды. Я хочу самого элементарного и простого. Моё сердце сдавливает от осознания, что я тоже устал. — Я боюсь, что это слишком, — медленно, тихо говорю ей. — Всё, что сейчас происходит. Кто-то вообще в здравом уме может продолжать строить отношения, когда творится такая херня? Может ли простить и забыть обо всём, когда это кончится? Если это вообще кончится, и я выйду сухим из воды. Это слишком много для Эдди. Для любого человека. Она придвигается ближе и кладёт голову на моё плечо. Я не вижу её глаз, а значит не могу перепроверить – искренне ли это. Или просто, чтобы меня успокоить. — Я не эксперт, но мне кажется, что здравый ум – не совсем то, что здесь играет важную роль. Неужели правильные решения совершаются только при помощи логики? Ты любишь, потому что любишь. Иногда этого достаточно. Ты ничего не сделаешь с этим, Ричи, нужно просто довериться случаю. И довериться Эдди. Хватит ли ему этого.***
Ты просто надеешься, что этого достаточно. Закидываешь хрупкий поплавок надежды, что твои чувства взаимны, и что это не плод твоего изголодавшегося воображения. Что твои тревоги напрасны, ведь вот он. Прямо перед тобой, и у тебя коленки подгибаются от того, что ты можешь подойти. Обнять, прижать со всей силы и вдохнуть полной грудью. Ты можешь показать, что чувствуешь. Тебе страшно до крика, но ты всё равно бросаешься в это, как в последний раз. Потому что это и правда может быть последний раз. — Я советовался со Стэном. Он подыщет тебе адвоката. Знакомого, который не обдерёт тебя до последней копейки и действительно сможет хоть как-то помочь. Тебе явно нужна защита. Мы не будем с этим шутить и недооценивать их. Мы. Он советовался. Эдди стоит у плиты, отнимая закипевший чайник. Его волосы чуть влажные после душа, и мне не терпится зарыться в них пальцами. Я сижу и смотрю на него, почти не моргая. Футболка прилипает к мокрой спине, наброшенная впопыхах. Очерчивая каждый позвонок, каждый изгиб, от которого у меня пересыхает во рту. Он говорил про адвоката. Почему сейчас все эти разговоры проходят мимо моего сознания? Будто и не мне завтра выступать? — Пока что всё, что у тебя будут спрашивать завтра – это стандартная процедура. Спросят, как ты устроился на работу, условия контракта, был ли ты чем-то недоволен. И на всё отвечай правдиво. Так, как оно было поначалу. Ты не можешь сначала вбрасывать им одну историю, а затем переключиться на то, что ты жертва насилия. Это обесценит все твои предыдущие слова. У Эдди была мысль поступать на юриста. Я это узнал только пару дней назад. Если бы всё сложилось чуточку иначе, он бы не стоял здесь, на нашей кухне, не заваривал крепкий кофе, хотя уже двенадцать ночи, и не тратил время на то, чтобы спасти мою бедовую задницу от проблем, в которые я по собственной глупости вляпываюсь. — Всё получится, — он говорит это, опустив голову, больше для собственного успокоения, чем моего. Голос твёрдый. Даже слишком уверенный как для моего положения. Я встаю, подхожу к нему ближе и оборачиваю свои руки вокруг его талии. Кажется, от одного лишь этого касания внутри всё взрывается, смешиваясь с таким чёртовым восторгом, что страшно от силы этого чувства. Страшно от того, что этого мало. Я опускаю голову чуть ниже, и губы касаются его щеки. Я стою позади, крепко прижимаясь к спине, и просто не могу выдавить и слова. Мои губы водят по его коже, по скуле, поднимаясь к виску, и тело прижимается ближе. Столько слов, и все они, все бесполезны. — Ты вообще меня не слушал, да? Он говорит это не в упрёк, и в голове у меня растекается этот голос. Обезоруживающий, отупляющий меня, заставляя задрожать позади него. У меня крыша поедет, если я не почувствую его. Не словесно, не взглядом. Кожа к коже, губами и языком. Я должен почувствовать, что он чувствует то же самое. — Тебе нужно выспаться. Завтра тяжёлый день. Я улыбаюсь от того, как заботливо это прозвучало. И бесполезно, потому что мои руки уже ползут по его футболке, ощупывая пресс. Его живот тут же напрягается, и мои ладони скользят выше. Голова постепенно пустеет. И это настолько приятное чувство, что хочется замереть и остаться в этом моменте лишь из-за этого. Его тёплая, гладкая кожа под пальцами, твёрдая спина, вжимавшаяся в мою грудь, и запах, свежий, одурманивающий все здравые мысли. — Я не усну сегодня. Эдди в ответ, наконец, поворачивает голову вправо и хватка становится сильнее, когда его губы прихватывают мои, целуют глубоко, мокро, так, что ногтями я впиваюсь сильнее. Я оставляю невидимые царапины на его груди, и врываюсь в его рот, дотрагиваясь до языка. Эдди мычит мне в губы и позволяет сделать всё по-моему. Я разворачиваю его к себе, обхватывая за шею, и скольжу языком глубже, медленно играя им, ощущая, как пальцы Эдди впиваются мне в плечи. От возбуждения у меня плывёт перед глазами, и я не замечаю, как уже сильно вжимаю его в столешницу рядом с плитой. Как закусываю губы болезненно, отчаянно, полностью теряя контроль над тем, что мы на кухне. Ещё немного, и ты начнёшь стягивать с него одежду, что было бы полной катастрофой. Беверли хоть и спит, но в любой момент ей может приспичить зайти на кухню за стаканом воды. Эдди же явно не задумывается об этом, поэтому я беру ситуацию в свои руки. Я отрываю от него губы, горящие, дрожащие от этого поцелуя, делаю шумный глоток воздуха и слышу: — Давай к тебе. Когда я защёлкиваю дверь на засов, голова едва соображает. Эдди впивается в меня новым поцелуем, горячо, нетерпеливо, и подобные моменты выталкивают весь воздух из моей груди. — Почему ты расспрашивал Беверли про меня? Я шепчу ему в шею, понимая, что это совершенно не в тему. А может именно сейчас самое время. Может, лучше момента уже и не будет. Завтра кажется пугающим и непредсказуемым. Есть сейчас. Есть он, который прижимается ко мне с такой нуждой, что вопросы выскальзывает из моего рта сами. — Беверли? — он непонимающе облизывает губы и переводит глаза на меня. — Ещё до того, как мы познакомились. До того, как ты переехал. Эдди останавливается, и этот вид – ошалевшие, дикие глаза с расширившимися чёрными зрачками, красные щёки и губы, до умопомрачения зацелованные моим ртом. — Я... Сам не знаю. Я не мог перестать думать о тебе. Я слушал то, как Беверли рассказывает о тебе, и просто впитывал это, как губка. Мне казалось, что я уже тебя знаю. Всю свою жизнь. И когда появилась возможность встретиться... Я просто не мог дождаться. — Это было специально? Твой переезд? — Нет, конечно, нет. Это просто совпадение. Мне как раз нужно было съезжать с той квартиры, где меня приютила знакомая, поэтому даже не хотелось искать чего-то ещё. А Беверли сама предложила вашу квартиру. Мне было страшно увидеть тебя. Твою реакцию. И ты был такой закрытый. И холодный. И, боже, с каждым днём становилось всё тяжелее. Его руки опускаются мне на бёдра и с силой, крепко сжимают их, придвигая меня ближе. На секундочку, заслушиваясь, я забыл, чем мы занимались. И когда Эдди тянется к моей шее, невесомо оставляет влажные следы губами, я заставляю себя очнуться. Мне не хочется говорить ему ни слова моих привычных речей. Что завтра всё будет по-другому. Что он, как и я, сам не до конца понимает, на что подписывается. Это всё не имеет значения. В эту ночь я заставляю себя поверить, что это не имеет смысла. — Ты всё ещё хочешь меня? Такого? После всего, что было? — Ричи, я хочу тебя всё больше с каждым днём. Всего. Любого. Мои руки крепко обхватывают его бёдра, когда я делаю первый толчок. Всё моё тело дрожит над ним, прижимаясь крепче к влажной, гладкой коже. Я чувствую его руки в своих волосах, отросших, запутанных, его стоны, которые он стойко пытается приглушить любой ценой, и с каждым новым движением, с каждым толчком, я почти отключался от реальности, почти забывал, что есть сегодня или завтра, что нам предстоит, и что нагрянет совсем скоро. Я прислушивался к его прерывистому дыханию, как к единственному путеводителю в своей жизни, в которой сбились все ориентиры. Все счётчики погорели, и всё, на что я мог рассчитывать – это тело. Отдающееся мне каждой клеткой, каждым глотком воздуха, каждым биением сердца, которое билось тревожно, оголтело, прижимаясь грудью к моей груди. Это сердце – надёжное, любящее – единственное, что держало меня на плаву. Это сердце, которое я знал, что хочу, чтобы оно мне принадлежало, несмотря на всю нереальность этого дерзкого желания. Всецело и безрассудно.
