Give Me Some Space

***

Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, но может, жизнь пытается подать мне какой-то урок, и всё это не зря. Сама Вселенная передаёт мне сигнал, который я почему-то наотрез отказываюсь воспринимать. И совершаю одну и ту же ошибку, уже разбив свой лоб об эти грабли. Я люблю эти грабли, как сумасшедший, и ношусь с ними как дурень со ступой, когда их нужно отбросить и дать время этим рубцам затянуться. — Рассказывай. Всё до последней подробности. Беверли переворачивает табличку на «перерыв» и подлетает к столу, за которым сидим мы с Эдди. Это было невыносимо долго. Я думал, что это никогда не кончится. А это только начало. А я уже чувствовал себя на распутье. И жутко выжатым. Я понятия не имел, откуда брать силы, чтобы довести дело до конца и остаться при этом в здравом уме. Вокруг темы сексуальных домогательств будто наложен «закон молчания». Каждый, кто открывает рот, автоматически становится под прицел и в свою очередь рассматривается с микроскопическим вниманием. Тебя раскладывают на атомы и каждый твой жест, каждый взгляд, вздох прослеживается на предмет лжи. С этого момента ты - добыча, которую в открытую уже не стесняются загнать в угол. «Гей ли ты?» Это был первый вопрос, который мне задал мой адвокат, Бен Хэнском, в нашу первую встречу, как только он узнал, с чем ему предстоит дело. Стэн сказал, что он один из лучших. Что ему можно доверять. Я опешил, хоть и был готов к тому, что это всплывёт. Но не думал, что так сразу. Мистер Хэнском откровенно напрягся, когда я ответил утвердительно. Но в то же время не выглядел удивлённо. Сексуальным домогательствам в большей степени подвергаются женщины и феминные парни. Представители ЛГБТ находятся в особой группе риска, и мне не нужно было спрашивать, почему. «Семьдесят процентов людей, которые сталкивались с домогательствами, никогда не жалуются и не признаются. То, что ты признаёшь это, уже большая победа в первую очередь для тебя самого, Ричи. Какой бы вердикт не вынес суд». Меня статистика не успокаивала. От этих цифр не становилось ни холодно, ни жарко, ведь я знал, что моё слово, уже безработного гея, с целым мешком улик за его плечами, улик совсем не в его пользу, вряд ли перевесит чашу правосудия. «Большинство боится, что им не поверят. Особенно парни. Особенно геи. И твою вину будет сложно опровергнуть, врать не буду. Но мы сделаем это, Ричи. Если ты во всём будешь со мной честным». Мы прошлись по всем предполагаемым вопросам, которые мне грозили в суде на первых этапах. Мистер Хэнском пытался максимально воссоздать атмосферу будущего цирка, чтобы я был готов, и поправлял меня, когда я уходил не в ту степь, подсказывал, как лучше отвечать, чтобы не засыпаться в первый же день. Или как увиливать, когда ответ на вопрос невыгоден. В этой ситуации приходилось вертеться, как уж на сковородке, потому что буквально каждый вопрос мог сожрать меня живьём. «Что конкретно входило в ваши обязанности при подписании трудового договора?» Это был лёгкий вопрос. Формальный. Мы его тренировали. Я ответил без запинки. Только внутри скребло от осознания, что на меня смотрело шесть пар глаз присяжных, судья, прокурор и адвокат. В зале суда, прямо напротив, я видел своего бывшего начальника. Он сидел бледный и глаз не сводил с каждого, кто поднимался на трибуну. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Мне не было его жаль. Я едва чувствовал собственные ноги. Все ответы, ловкие, продуманные, словно вылетали из головы, но главное я помнил. Мне нужно быть честным. Я не могу запороть это. На кон поставлено всё. «Вы замечали во время вашей работы непристойные, недопустимые вещи, по отношению к клиентам?» К клиентам? Что насчёт работников? Ты положил руку на Библию и поклялся, что будешь говорить только правду и ничего, кроме правды. «Я не могу отвечать за всех, но многие неприличные вещи просили сами клиенты» Я видел, как переглянулся персонал гостиницы. Как все скосили глаза на начальника, у которого ни единый мускул на лице не дрогнул. Они опрашивали каждого работника, и каждый раз они слышали неизменное «я ничего подобного не замечал». Я не мог их винить. В нескольких метрах от них сидел тот, кто всё ещё играл важную роль в их жизнях и от которого зависел их доход. И с каждым подобным заявлением шансы на то, что он продолжит и дальше быть им боссом, увеличивались. Меня не спросили напрямую. Они приберегли это напоследок. Сегодня только разогрев перед основным действием. — Кто-то ещё выступил с заявлением? Что домогательства действительно были? Эдди обхватил себя руками в оборонительной позиции и глаз с меня не сводил. Хотел бы я, чтобы он был рядом со мной. Но как только я вспомню всё омерзение, стыд, неловкость всего происходящего в том зале, в глубине души радуюсь, что хотя бы этого он не видел. — До этого не дошло. Им нужно больше свидетелей, больше улик. Все обвинения отрицаются, и каждый молчит, как глухонемой. Никто ничего не говорит. Я точно знаю, минимум троих, которым есть что сказать. Я видел, как они выходили из номеров, и как они при этом выглядели. Не трудно догадаться, что было внутри. Но они делали вид, что глубоко оскорблены тем, что это дело вообще началось. Он, должно быть, здорово их запугал. Или подкупил. Не думаю, что моё слово вообще что-то решит. Беверли склоняется ближе и берёт меня за руку. Её рука такая тёплая по сравнению с моей. Меня всего знобит. — Ричи, может, оно к лучшему? Всё закончится гораздо быстрее, чем ты думаешь, и ты будешь свободен. Мы с Эдди переглядываемся, без слов понимая, что ничего так просто не закончится. Что речь уже не идёт только о моей свободе. — Когда следующее заседание? — спрашивает Эдди. Меня смущает, что он нависает надо мной и рядом не садится. Всё его тело как вытянутая струна, руки сложены на груди, и кажется, что он вот-вот готов напасть. — Через неделю. И на нём уже будут вызывать клиентов. Тех, кто согласился выступить свидетелями. — Клиентов? Те, кто сами же доплачивали начальнику, чтобы им подбросили парочку мальчиков? Что они вообще могут сказать? — Очень многое, — Эдди поворачивает голову к Беверли. Его тон смягчается. — Например, то, что всё было обоюдно. Но так как это дружки босса, скорее всего, всё будут отрицать, чтобы не бросить тень на его бизнес. То, что он держит рабочих, которые подрабатывают проституцией, не выставит его выгодно в глазах присяжных. — То есть, все будут молчать. Беверли озвучивает то, что лежит на поверхности с самого первого момента. Это то, насчёт чего предупреждал меня и Бен. Выиграть дела о домогательствах невероятно сложно. Все показания можно перекрутить так, будто произошло непонимание. Что отказ недостаточно чётко был выражен. Что стороны были согласны на это. Что все получили удовольствие. Все остались в выигрыше. Чаще всего всё заканчивается на этапе переговоров. Когда выписывается чек на кругленькую сумму за молчание, которое с каждым днём, с каждым годом будет разъедать лишь сильнее. Укреплять тебя в уверенности, что твоё слово ничего не значит. А что будет после? После приговора? Клеймо, поставленное всей этой историей, не смоется никогда. И самое важное – ты сам никогда этого не забудешь, несмотря на любой исход ситуации. — Мы рядом, Ричи. И никуда не денемся. Беверли сжимает руку сильнее, не понимая, что после её слов у меня внутри будто всё безжалостно проваливается в бездну. Эдди молчит. Слово. Лишь одно слово, и моё сердце успокоило бы свой шальной путь. Но когда Беверли встаёт, переворачивая табличку обратно, его губы по-прежнему крепко сжаты, а взгляд сосредоточенно втыкается вперёд, задумчивый, рассеянный, словно находящийся за сотни километров отсюда. Беверли нужно закончить смену.

***

— Мы так нормально и не поговорили обо всём этом. О том, что я делал. Это слишком, не так ли? На голову не налезет. Я присаживаюсь на первую попавшуюся лавку, ощущая малодушную слабость в ногах. Мы шли в полном молчании десять минут, и этого достаточно. Мои руки вспотели, а перед глазами лица этих людей. Они не верили ни единому моему слову. — Это не твоя вина. Эдди сидит рядышком, забросив ногу на ногу. Его спина ровная, напряжённая, и, боже, мне кажется, я не слышал его смех миллион лет. Я и сам не помню, когда в последний раз улыбался, но его голос наполнен такой печалью, что мне хочется перемотать обратно к самому началу. К самой первой фразе и начать заново. Без этих ошибок. — Я Эдди. — Это абсолютно никак не решает проблему. — Правда? Меня ведь действительно никто насильно не заставлял. Разве не по поступкам обычно судят о человеке? О том выборе, который он делает каждый день? Он поворачивает ко мне голову. Я смотрю на его профиль, отмечая в голове каждую крохотную деталь. Маленькую родинку у основания шеи, тонкие губы. След от засоса под линией челюсти, который почти потерял своё очарование. Я цапнул его зубами в тот раз слишком сильно, сам не замечая. — Ты слишком строг к себе. Ты за любую мелочь готов себя линчевать. — Милый, это же не мелочь. — Знаю, я в целом. Ещё с самого начала я заметил в тебе это. Гипер строгость к себе, гипер ответственность. Ты словно боишься дать себе волю делать то, что действительно сам хочешь делать. Будто боишься довериться своим инстинктам. — Инстинкты... У меня хуёвая интуиция. Лучше действовать по логике, а не по импульсу. Как мы уже заметили. Его брови слегка сводятся к переносице, и от этого жеста мне всегда хотелось провести по этой вынужденной морщинке пальцем. — Ты не можешь всё объяснить логикой. Нельзя жить, только лишь опираясь на разум. Это возможно кажется тебе безопасностью, но это иллюзия. Ты же не робот, ты не можешь игнорировать то, чего требует сердце. — Проблема в том... Что я не всегда согласен с тем, что требует моё сердце. Он замирает, и я понимаю, каково, должно быть, эти слова звучат в его голове. — Я не хочу идти на попятную, — объясняю. — Не хочу отрицать свою вину и делать вид, что ничего не было, как все остальные. Выгораживать их, потому что так будет лучше для меня. Я хочу рассказать всё, как есть. Он моментально уже приоткрывает рот, но я опережаю: — Я знаю, что мне советуют выбрать совершенно иную тактику. Что лучше отрицать. Что только так у меня реально есть шанс выпутаться. Но тогда выпутаются и они. И им всё сойдёт с рук. Всё будет продолжаться ровно так же, как и было до меня. А я не уверен, что хочу этого. В этом случае мне тоже следует послушать сердце? Эдди, кажется, даже не дышит рядом. Его глаза бегают по моему лицу, а выражение такое отдалённое, далёкое, затерявшееся в собственных чертогах. Подобное было у него и в кафе. То, что так пугает меня. У меня складывается на секундочку ощущение, что я говорю на другом языке. Что сам не до конца понимаю, что говорю. Что это повлечёт за собой. — Это лишь размышления, — успокаиваю я его. — Я просто подумал на минутку о том, как это было бы – переиграть ситуацию полностью. Я думал об этом не минутку. И не день. Я думаю об этом с того момента, как конверт с повесткой в суд приземлился на наш стол на кухне. Это была первая моя мысль. До того, как мне сказали молчать в тряпочку и отыгрывать определённую роль. — Никто не может заставить тебя что-то делать. Но если ты хочешь знать моё мнение... Ты испортишь себе жизнь, Ричи. Если ты думаешь, что что-то изменится после твоего заявления, я очень в этом сомневаюсь. Если не эта гостиница, так другая. Если не твой начальник, так другой человек. История стара, как мир. Единственный, кто пострадает в этом – ты. А после такого ты уже точно не отмоешься. Тебе придётся жить с этим всю жизнь. — Но если я совру, то мне тоже придётся жить с этим. В любом случае. — Ты будешь на воле. У тебя будет предостаточно возможностей, чтобы поменять что-то в этом мире, если ты так этого хочешь. Но если ты попытаешься их разоблачить, автоматически станешь соучастником. Из тебя очень трудно будет разыграть жертву даже для такого хорошего адвоката как Хэнском. А я хочу, чтобы ты был на свободе. Ричи, я... Моё дыхание спирает, но Эдди прикрывает рот, так и не договорив. Не слова – то, что важно, я знаю. Но в этот момент мне чертовски захотелось услышать от него продолжение этой фразы. Мне казалось, я знал, что из него хотелось безрассудно вырваться. — Мне кажется, это будет лучшим вариантом, — спустя минуту заканчивает Эдди. — Тебе есть, что терять. Хотя бы во имя этого. — Насколько сильно всё поменялось для тебя? — Ты имеешь в виду переезд к вам? — Себя. Ты так спокойно отреагировал на всё, а сейчас этот суд. Не лучшая я партия, согласись. Или ты пока что не до конца понимаешь всю грязь происходящего. Это повлияет и на тебя тоже. — Я понимаю. Поверь, я понимаю, возможно, больше, чем ты. Я знаю, во что это может выльется, и именно поэтому прошу тебя быть благоразумным. Не храбрецом, который лезет на рожон, а здравомыслящим. Эгоистом, может. Но если это сохранит тебе нормальную жизнь, то мне всё равно, как это выглядит в глазах других. Я хочу, чтобы ты вышел сухим из этой ситуации. Это всё, что я хочу. Я заметил то, на что он ставит акценты. Заметил и то, что он не до конца ответил на мой вопрос. Ему важно, чтобы всё разрешилось хорошо. Он ни слова не произнёс насчёт совместного будущего. О том, как на самом деле всё это отразится на наших отношениях потом, если это потом будет. Будто пока что сейчас я неизлечимо болен и не время выяснять подобное. А меня волновало это больше остального. От этого как будто буквально зависело моё решение. И я не был уверен, что именно выбрал бы, поставь на чашу весов две вещи – будущее с Эдди и правда, которая горела у меня на губах, и которую я не мог больше держать в себе взаперти.