Give Me Some Space

***

— Ричи! ТОЗИЕР! Кто-то громко окликает меня по имени, заставляя резко остановиться на месте. В последнее время я хожу, оглядываясь по сторонам, и стараюсь возвращаться до того, как стемнеет. Возможно, паранойя. Но с началом суда я чувствую себя под увеличительной лупой не только в зале перед присяжными. Мистер Хэнском сказал мне быть осторожным, следить за своей безопасностью не для того, чтобы напугать меня, а просто как предупреждение на будущее, но зерно было посеяно. Я старался не высовываться и всегда ходить в компании по возможности. Но сегодня со Стэном мы договорились встретиться у него, поэтому какое-то расстояние всё же придётся осилить в одиночку. Но в спину мне летит это. И я замираю, чувствуя подскочивший пульс. — Доволен собой? Надеюсь, сейчас у тебя радости полные штаны. — Грета? Когда девушка подходит чуть ближе, в свете фонаря, тусклом, мутном, я узнаю, наконец, говорившего. — Тозиер, какого хера? Как ты посмел такое вытворять? Как самому стоять на коленях, так пожалуйста, только прибавку нe забудьте, а как свалил, так тащить за собой нужно всех? — О чём ты говоришь? Грета работает в гостинице дольше всех. Я неоднократно видел, как она общается с боссом и что их отношения смело можно назвать дружеские. Он явно не относится к ней, как к одной из его пешек. Грета самая «расторопная», если говорить мерками этого заведения, поэтому всегда была его любимицей. На неё наибольший спрос. Конечно, она будет недовольна происходящим больше всех. — Я не удивлён, что ты всё замалчиваешь. Но я считаю по-другому. И то, что было в той гостинице, ненормально, с этим даже ты спорить не будешь. Её глаза гневно сверкают, но это зрелище не вызывает у меня страха. Я вижу там глухую злобу, отчаяние, похожее и в то же время такое отличающееся от моего. Но что самое страшное - у неё оно связано с тем, что всё может закончиться. То, чего мы добиваемся, для неё кажется сущим кошмаром наяву. Когда я мечтаю о том, чтобы это прекратилось, она боится, что в один прекрасный момент эта кормушка опустеет. — И это даёт тебе право стучать на всех? Ты под удар ставил не только босса, а каждого сотрудника. Теперь любому грозит срок и где здесь победители? — Ты думаешь, это я позвонил в полицию? — мой голос становится тише. Что её в свою очередь злит лишь сильнее. Она подходит ко мне почти вплотную. — А кому ещё это понадобилось бы? Ты съебал и с чистой совестью решил показать, какой невинный? Когда все знают, что ты сам делал всё совершенно добровольно. Я не должен был удивляться. Ведь я сам прекрасно понимал, что тень упадёт на меня. Просто методом исключения. Но каждое слово, каждое грёбанное слово выбивается в мозгу, давя изнутри. — Домогательства? — продолжает она. — Не слишком ли? Какую карточку ты пытаешься разыграть в суде? Показать себя жертвой насильника, несчастный Ричи? Деньги в карманах, небось, не жмут от своей правды. Нам всегда предоставляли выбор, и ты сам его делал. А теперь всплывает это. Поэтому я и спрашиваю - ты доволен собой? Я знал, что у Греты маленький ребенок, которого ей приходится кормить в одиночку. Что эта гостиница, эти условия, эти «привилегии» были для неё единственным шансом выжить на руках с дочкой, которая появилась слишком рано. Грета сама ещё ребенок. Она младше меня на два года, но я никогда не ощущал это. Но, как бы бессердечно это ни звучало, всё это на секунду не играет никакой для меня роли. Потому что моё ухо цепляется за другое. — Не было домогательств? Тебе напомнить про 217, 214, 266 номера? Нужно быть полностью отмороженным, чтобы делать вид, будто мы не слышали, что происходило за той стенкой. Ты называешь это добровольно? Я знаю твою ситуацию. И не виню. Ты права, я такой же. Но никакие деньги не способны заморочить мозги настолько, чтобы не отличать насилие от добровольного секса, бога ради, блять. Очнись. Это больше, чем деньги в конверте раз в неделю. Это настоящий ад, и оправдания этому нет. На неё мои слова производят такое же впечатление, как если бы возле уха жужжала надоедливая оса. Она пренебрежительно искривляет губы и смотрит, словно ей не терпится мне вломить. Но она не будет. Это правда, от этого так и противно. И у меня ушло слишком много времени, чтобы пробовать озвучивать эту гадкую правду вслух. И я не откажусь от этого сейчас, потому что Грета - мать одиночка. Потому что для неё правда в другом. Есть вещи, которые имеют лишь один оттенок. Какие бы цвета мы ни старались добавить, чтобы приукрасить эту палитру. Чем чёрный ни разбавляй, всё равно он поглотит все остальные цвета, будет неизбежно выделяться на фоне. — Я не звонил копам. Хочешь верь, хочешь нет. Но то, что будет происходить дальше - извини, тебе придётся смириться. И подготовиться к любому исходу, как бы сильно ты не соглашалась со мной. Это только начало.

***

— Не могу одну девушку из головы выкинуть. — Это что-то новенькое. Стэн ставит передо мной тарелку, разнося восхитительные ароматы по всей кухне. Сегодня он чуть ли не в первый раз решил попробовать сам приготовить ужин, а не заказывать как обычно из ресторана. Я милостиво был приглашён в качестве первой жертвы и подопытного кролика. Но у меня ни кусочка в рот не лезет, как назло. — Она одна из работников гостиницы. И одна из свидетелей по делу. Стэн напрягается, и вилка застывает в руке, так и не добравшись до рта. — Разве вам можно общаться? А если кто-то увидит? — Расслабься. Это было в безлюдном переулке, когда я шёл к тебе. Никого больше не было поблизости. — Что она хотела? Я молчу, вспоминая отчаяние в её глазах, которое я привык видеть каждый день в зеркале. Но у неё оно было кардинально другое. И её ядовитый тон. — Она обвинила меня в том, что я втянул всех в эту историю. Что начался суд. И что я всё ещё даю размытые показания совсем не в пользу гостиницы. Будто иду против них всех. У Стэна приподнимаются брови так высоко, что теряются в чёлке кудряшек. Он так и не опустил пустую вилку, завис, с любопытством глядя на меня. — Ты виноват? Нашли крайнего. — Она считает, что я набрал тот анонимный звонок. Я её не виню, я бы тоже на себя подумал. Всего спустя неделю после моего увольнения разразилось это. Понятно, почему все считают, что это я всех сдал. Едва тихо, неуверенно Урис осторожно роняет: — А ты это сделал? Я тебя не виню, — тут же вскидывает руки в обороне, — я бы на твоём месте сжег бы это грёбанное место дотла, но... Если ты это сделал, всё нормально. Тебя можно понять. — Наверное, мне стоило это сделать. Сейчас, когда уже назад ничего не вернёшь, в голову лезет всякое. Я бы хотел быть тем человеком, кто набрал полиции. Но я повёл себя как ссыкло и просто сделал ноги, молча, без возмущения. В своём стиле. Думая, что я лучше умру, чем расскажу хоть одной живой душе об этом. Это так... мерзко. И стыдно. И столько бессилия, что мне тошно от самого себя. Я всё ещё чувствую себя таким слабым, не способным дать сдачи. Просто марионеткой, которую крутят в ту сторону, в которую удобно. Нагибают и разгибают, забавляясь тем, как уродливо гнутся конечности. С застывшим, безэмоциональным лицом. Я должен был что-то сделать. Но нет. Я не звонил никому. Как будто я смог бы. Урис молчит, ни разу не перебивая меня, и тоже не притрагиваясь к своей тарелке. Стэн даже не спрашивал меня – он просто поставил перед фактом, что знакомый его отца – один из лучших адвокатов в городе, и что у меня нет выбора. Он будет меня консультировать от самого начала и до конца. Когда бы этот конец ни наступил. Мне говорили готовиться к длительному, мучительному процессу. Что подобные дела не делаются за неделю. Что это выжмет из меня все соки, пережуёт и выплюнет, оставляя за собой длинный, отвратительный шлейф из разочарования ещё на очень долгое время. Я до сих пор не мог поверить, что оказался в это втянутым. С каждым днём, с каждым посещением зала суда я чувствовал пустоту, разъедающую изнутри. Это должно того стоить. Теперь просто обязано. — Ты сейчас это делаешь. Ты не прячешься за спинами и не оправдываешь их. Хотя мог бы. Это самый лёгкий вариант. Я фиксирую взгляд на кусочке бекона в тарелке и понимаю, что не моргаю уже минуту. В голове такой туман, что трудно поверить, что всё взаправду. — Я просто задумался... Я всё думал, что они молчат, потому что запуганы. Что им страшно и стыдно признаться во всём и понести ответственность, как это страшно и стыдно сделать мне. Но когда я увидел сегодня Грету... Она искренне была зла на меня. Не на ситуацию, не на клиентов, которых ей приходилось ублажать, а на меня. Что я лишаю её этого. Мне всё казалось, что я делаю правильную вещь – что хочу рассказать всё. Даже ценой собственной репутации и будущего. Но вдруг я ошибаюсь? И сделаю только хуже? Со стороны Стэна раздаётся такой тяжёлый выдох, что я невольно поднимаю глаза. Он недовольно поджимает губы и качает головой. Ощущение, словно ты играешь в пинг-понг со смертью. Хоть кому-то удавалось выиграть у смерти? Каким бы ловким и умелым ты ни был? Я чувствую, что проигрываю. Что игра увлекательная, засасывающая, но слишком разрушающая, оставляя за собой пепелище на том месте, где раньше была твоя душа. — Ричи, ты теряешь суть проблемы. Выставляешь злодеем себя, когда ты, во-первых, ничего не сделал, а во-вторых, абсолютно прав. Я знаю, что тебе советуют отмалчиваться. Будь я твоим адвокатом, наверное, это первое, что пришло бы мне в голову. Но кто-то должен очнуться и взять бразды правления в свои руки. И я думаю, что ты идеальный для этого человек. Тебе это нужно в первую очередь. Не в плане искупления или замаливания своих ошибок. А потому что ты просто не сможешь жить, зная, что ничего не сделал, когда у тебя была возможность как-то на это повлиять. Я не рассказывал об этом никому. Никому и никогда. Ни Беверли, ни тем более Джеку. Если бы родители были на тот момент рядом, возможно, им я бы смог это доверить. Но если бы они были живы, то такой ситуации и не было бы. Во мне поднималась паника, стоило только начать задумываться о том, чтобы произнести это вслух. — Я... боюсь, что не смогу. Это слишком личное. Это подбрасывает столько воспоминаний, что мне кажется, я сорвусь прямо в суде. И облажаюсь по-полной. — Что ты имеешь в виду? Ты пытаешься жить с этим, делая вид, что ничего не произошло. Это кажется единственным вариантом двигаться дальше. Не задумываться, не прокручивать в голове ни секунды того, что врезалось в память, прицепившись клещом. Но чем больше ты пытаешься не думать, тем ярче всё всплывает перед глазами. Раньше я не думал об этом так часто. А сейчас, попав в похожую ситуацию, не могу отделаться от мыслей о прошлом. И ты видишь последствия. Кого ты выбираешь, почему позволяешь так с собой обращаться. Почему некоторые вещи для тебя кажутся естественными, когда как другой уже с ужасом убежал бы без оглядки. Почему до тебя так медленно доходит. — В детдоме был один парень, который принуждал меня к тому, что по сути было детской версией гостиницы. Нам было по пятнадцать, и это не казалось таким ужасным, потому что в тот момент я только начинал осознавать, что, возможно, мне это может понравиться. Тогда я ещё не до конца был уверен, в том, что гей, и мне было страшно проверить. Но это ощущение, понимание росло с каждым днём и никуда не исчезало, и поэтому все эти намёки... Они как будто имели смысл, и мне казалось, что я сам провоцирую. Но я был не готов. Совершенно к тому, чтобы на самом деле делать что-то. До меня только недавно начало доходить, что это было насилие. Тогда в той комнате ни о каком согласии не было и речи, а мной это воспринималось, как норма. Я просто боялся пошевелиться, боялся слово кому-то рассказать, ведь на мне не было ни одного синяка, ни одной царапины. Я даже не вскрикнул. Как это можно было назвать насилием? Мне бы никто не поверил, а после моих слов продолжать жить в этом месте было бы невозможно. И мне пришлось бы снова сменить детдом. А там уже была Беверли, появился Билл, и это как будто не было такой уж большой трагедией, по сравнению с тем, что я могу потерять. Все эти причины заставили меня убедить себя, что это не такое уж большое дело. Этого больше не продолжалось, что ещё раз убедило меня в том, что это просто неудачный первый опыт. Я, видимо, неправильно всё понял. Но когда я вспоминаю, по-настоящему вспоминаю, словно давно забытое событие, в таких подробностях, которые раньше мой мозг блокировал, до меня доходит. И самое ужасное, я позволил этому случиться снова. Только теперь уже осознанно. И я понятия не имею, что могу сказать в свою защиту. Потому что в глубине души до сих пор чувствую себя виноватым. Поэтому у меня как будто язык не поворачивается обвинить кого-то другого. — Боже, Ричи. Иди сюда. Стэн поднимается изо стола, и я не успеваю и слова больше сказать, как его руки загребают меня в охапку, и он наклоняется, крепко обнимая меня. Моё лицо утыкается в его острое плечо, и я ошарашенно застываю, не до конца принимая этот факт. — Прости меня. Мне очень жаль. Стэна трясёт, что удивительно, потому что я внешне поразительно спокоен. Всё высказал, не выдавая ни единой эмоции, как говорил в себя. Столько раз прокручивая это в голове, ты говоришь будто давно заученный текст по бумажке и волноваться не стоит. Ты ни слова уже не забудешь. — Мне очень жаль. Он снова это повторяет, и на тот момент я воспринял это как поддержку. Не почувствовал подводных камней, вверяясь в доверительность момента. Снова пропуская невероятно важную деталь. — Мы сделаем всё возможное, чтобы это сработало. Выстроим лучшую, блять, защиту на свете, но ты добьёшься своего. Его руки крепко сжимают мои плечи, уверенно, надёжно, с той опорой, о которой можно лишь мечтать. И всё же что-то тревожное, неправильное сжимает мои внутренности в узел. Возможно, это страх перед грядущими изменениями. Возможно, мне нужно привыкнуть к тому, что доверие – не всегда проигрышный вариант, не иллюзия, не выдумка, чтобы обернуть зло в красочную обёртку в попытках втюхать тебе дерьмо. Возможно, доверие поэтому такая страшная штука, потому что это единственно стоящая вещь, которая не плывёт тебе в руки каждый день. Ты должен научиться удерживать её в руках, а не отбрасывать, как горячий хлеб, боясь ошпариться. Возможно, у меня есть шанс.