Give Me Some Space

***

Для такого человека, как я, с хромающей на обе ноги интуицией, иметь подобное предчувствие было удивительно. С самого утра в воздухе витала, как нависшая громовая туча, что-то, нечто, неподдающееся описанию. Сердце билось учащённо, в груди неприятно сжимало, а в горле пересохло так, что каждый вздох прорезался с трудом. Оно было внутри, нарастало всё сильнее и сильнее, задавливало предвкушением. С самого утра я знал, что что-то произойдёт. Иногда ты просто знаешь. Каждая клетка кричит тебе об этом. Я представлял себе это миллион раз. Я боялся этого больше всего, и думал, что мысленно, после стольких-то воображаемых расставаний, это поможет мне пережить всё стойко. Это не помогло. Всё было как в первый раз - похоже, и в то же самое время совершенно по-другому. Это было так тихо, без скандала, без криков, без возмущений. Без упрёка. И от этого так непереносимо больно. Он даже не мог оставить за собой возможности его ненавидеть. Джека я ненавидел. Спустя столько времени, я, наконец, мог это признать, не чувствуя себя от этого куском дерьма. Эдди же ненавидеть я не смог бы, даже если бы вывернул всю душу наизнанку в поисках этой эмоции. Ненависть – не то, что я к нему испытывал. Мои губы ещё хранили вчерашний поцелуй, когда уже сегодня я вижу на входе собранную сумку с вещами. Он оставил каждую мою футболку, каждую толстовку, которую я делил с ним на протяжении года, положил ключи на стол на кухне и ушёл, как назло даже дверью не хлопнув. Всё в точности, как я себе и представлял. Когда я вернулся с зала суда, вечером, едва передвигая ногами, первое, на что упал мой взгляд – сумка у входа. Он появился в этой квартире налегке, случайно, не имея и пары запасных носков, а сейчас я чуть не споткнулся о багаж, который он намеревался забрать с собой. Он забирает с собой гораздо больше, чем стопка новой одежды, которую он купил уже на свои деньги. Я замираю на пороге и немигающим взглядом смотрю на сумку, словно сейчас из неё выскочит клоун-убийца и разрубит меня пополам. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Перед глазами плывёт, и когда Эдди появляется в дверном проёме, я не сразу слышу своё имя. Не сразу его узнаю. Он повторяет сильнее, и только тогда я поднимаю на него затуманенные глаза. Молчание длится около минуты. Эдди полностью одет в свою лучшую одежду, и если бы не вся ужасающая реальность, я бы с восхищением позволил себе отметить то, настолько красив он был. Но я видел лишь его лицо, которое, не отрываясь, смотрело на меня спокойно. — Я не ожидаю, что ты поймёшь меня. И тем более простишь. — Значит, мне не показалось. Ты действительно вчера прощался со мной. Краем глаза я отмечаю, как чисто в квартире. Вижу, что на столе стоит ужин. И это напоминает мне последний ужин в камере смертников. Выбирай, что хочешь. Напоследок разгуляйся. Ему не обязательно быть таким жестоким. — Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но это единственно правильный вариант. Ты сам это знаешь. Все его слова, какими бы логичными, какими бы знакомыми для меня ни были, словно порез за порезом оставляют пекучие царапины. Всё, что я себе фантазировал, кажется таким нелепым, таким бесполезным, потому что в реальности оказалось в сотню раз хуже. Факт того, что я понимаю, делает его в моих глазах самым жестоким человеком, который мне только встречался. — Я просто не могу больше продолжать делать вид, что выдерживаю всё это. Я не тяну этого и не могу быть тем, кто тебе сейчас нужен. Это слишком для меня. Я, наконец, моргаю и отвожу от него взгляд. Мои зубы сжаты так сильно, что в голове слышу, как они скрипят друг о друга. Ты столько раз прокручивал эту картинку, но почему ни в одной из них ты не подумал о себе? О своей реплике? Когда нужно сказать что-то, когда нужно подобрать самые важные слова, ты просто не можешь разжать челюсти и вытолкнуть хоть слово. — Ричи... Эдди подходит ближе, а я как полный идиот, машинально делаю шаг назад, когда за спиной дверь. Я врезаюсь в неё, понимая, что никакого пути отступления нет. — Боже, подожди. Дай мне минутку. У меня перед глазами темнеет, и когда я чувствую на локте руку Эдди, то вздрагиваю от того, насколько он близко. — Тебе плохо? Даже на сарказм не хватает сил. Я просто отрицательно, как болванчик, мотаю головой и поднимаю на него взгляд. — Давно уже это решил? — Ричи, всё, что было... Я никогда не смогу быть достаточно благодарным вам с Беверли. За всё, что вы сделали. Но ты прав. Ты был прав с самого начала. Я не гожусь для этого. А притворяться… Ты этого не заслужил. Когда у тебя остаётся лишь несколько минут, мозг в панике выдаёт что-то поистине безумное. Столько слов, бьющихся в голове, не находящие выхода. Несмотря на всё, мне не верится. Даже когда это прямо перед носом, сказано в лицо. Голосом, который даже не дрожит. — Всё было по-настоящему? Твои чувства, слова? Раз уж это последняя встреча, сделай мне этот подарок. Насчёт чего ты врал? Он качает головой и отходит на шаг назад. Всё это не плану. Даже в моих больных фантазиях такого я не спрашивал. Но сейчас это единственно, что имеет хоть какое-то значение. — Ты хочешь правду? Всю правду? Это придаёт мне злости. И этому я рад. То отупление, обморожение, которое сковало всё тело при виде этой долбанной собранной сумки, заставляет почувствовать себя песчинкой, смытой в безграничный океан. Сейчас я чувствую, как конечности приходят к жизни. Как кровь приливает к лицу, и эта эмоция, отчаяние, укутанное глухой злостью, заставляет вновь почувствовать себя живым. Злым, но живым. — Что тебе терять? — Я ни в чём тебе не врал. Наверное, сейчас стоит сказать, что всё это было игрой или что мне плевать. Но это не так. Я не поэтому ухожу. У этого нет будущего. Ты это сам знаешь. Ты говорил мне это чуть ли не с первого дня. — Ты пытаешься добить меня моими же словами. Умница. — Я не пытаюсь тебя добить. Я пытаюсь быть до конца честным. — Что ты собираешься делать? Куда пойдёшь? И ещё до того, как он открывает рот, чтобы ответить, я уже знаю. Я просто знаю. — Я помирился с отцом. Я решил дать ему ещё один шанс. И сейчас всё будет по-другому. После злости идёт смех. Почти истеричный, нечеловеческий. Но его я душу глубоко в себе, всё ещё пытаясь собрать концы с концами. Потому что после смеха пойдёт следующий этап – осознание. Полное осознание, которое разорвёт на части. — Ты уверен? Эдди, я не буду держать тебя силой, и поверь, я понимаю. Самое ужасное для меня то, что я понимаю. И даже злиться на тебя не могу. Но ты уверен? Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, всё станет иначе. Даже если ты передумаешь потом. На мгновение взгляд в его глазах меняется. В нём не появляется надежды или решительности забрать свои слова назад. Ничего такого. Там всего на долю мгновения загорается жизнь. Огонёк, который отсутствовал весь разговор, прятался внутри, не смея показаться на поверхности. Но вот огонёк гаснет, Эдди моргает несколько раз, словно отпугивая его, и кивает. Утвердительно кивает, заставляя сердце сжаться до боли в груди. У меня в ушах звенел один единственный звук. Даже не звук закрываемой двери, не тихий хлопок. Я слышал его шаги. Как он спускался пешком по лестнице. Шаг за шагом. Пока эхо от его ног не растворилось в гробовой тишине квартиры.

***

Он хотел доказать мне, что не похож на Джека. Что не похож ни на кого. Он надеялся, что убедит меня в том, что ему можно доверять. Он и правда вёл себя по-иному. И ему это и впрямь удалось. С Джеком не сложилось, потому что Джек не любил. Ни в начале, ни в конце отношений, когда пружина сжалась до такой степени, что отбросила меня за версту, без всякой надежды вернуться в прежнюю форму. Порвала что-то внутри, навсегда оставляя небольшой шрамик, который упорно напоминал о том, что любовь – она разная. И что ты, милый, спутал её с чем-то, что даже стыдно ставить на один уровень с любовью и оскорблять её самим фактом подобного сравнения. В таком сильном желании любить ты совсем запутался и растерял смысл того, что это вообще значит. А может, ты никогда и не знал – как это. Что она из себя представляет и что за собой влечёт. Что это гораздо серьёзнее, чем кажется, и в то же время, проще простого. Как дыхание, порой сбитое, сорванное, через силу, но ты продолжаешь делать эти вдохи, заглатывать их жадно, будто отпиваешь глотки, потому что тебе кажется, что если ты остановишься, если перестанешь испытывать это – ты замрёшь. Ты прекратишь существовать, и всё будто потеряет смысл. Но должен ли быть этот смысл вообще? Эдди любил. Несмотря на исход, я мог бы поклясться, что любил, и это «любил», эта прошедшая форма этого действия резала без ножа, доставляя почти физический дискомфорт. Хуже, чем «это никогда и не было про любовь». Беверли не скрывала своего шока. Она смотрела на меня огромными, вылупленными глазами в тот вечер, когда он ушёл, и всё думала, что это очередная моя жестокая и несмешная шутка. Но мой голос был ровным, ледяным, и шутки с такой интонацией не рассказывают. Марш ничего не знала о планах Эдди уйти, и у неё, конечно, не было того противного, липкого предчувствия, которое мучило меня последние дни. Суд. Всё дело было в суде, по её словам, и что Эдди просто устал. Что, возможно, когда это закончится, всё можно будет вернуть на круги своя, потому что так будет проще. Но даже в самом страшном, реалистичном кошмаре я не мог представить себе картинку, где мы снова оказываемся втроём в одной квартире, и как ни в чём ни бывало, спорим, что сегодня готовить на ужин и какой фильм включать. Эта картина, привычная, будничная, стала в моём представлении кошмаром, и Беверли объяснить это было трудно. Она ведь думала, что подобные слова прозвучат для меня успокаивающе. Но дело было не только в суде. Меньше всего мне хотелось доставать из «чулана» свои старые грабли и наступать на них снова и снова, расшибая упёртый лоб в кровь по-новой. И всё и впрямь ощущалось по-другому. Он говорил, что он не врал и что всё было по-настоящему. И эту «правду» так и хотелось, как горячий хлеб, перекинуть ему обратно, потому что ты уже достаточно обжёгся и больше её в руках не удержишь. Не было и дня, когда я не пожалел бы о том, что не оттолкнул руку того мужчины в самый первый раз. На второй неделе работы. Не проходило и дня, когда я не думал о том, что собственными руками разрушил то, что я чувствовал, никогда больше не повторится. И это ощущение не было кричащим, терзающим. Оно было странно освобождающим. Наконец, это не гипотетическая вина, которая нависала, как грозовая туча, пугая иногда своими раскатами. Словно после долгой, выматывающей дороги показался неизбежный конец. Только там не развилка, не указатель. Там тупик. Всё это время ты шёл, чтобы добраться до тупика. И теперь остаётся только одно – повернуть обратно. Начать с того, откуда ты заварил всё эту кашу. Теперь я точно знал, что буду говорить в суде. Мне нечего было терять.