Give Me Some Space

***

— Я хотела сразу тебе позвонить, но всё произошло так быстро, что я растерялась, Рич. Он просто вломился в квартиру. Я ничего не могла сделать. Я чувствую, как её тело дрожит, прижимаясь ко мне, или это я сам, это моё тело неконтролируемо даёт сбой. Трудно разобрать. Мои руки всё же трясутся после того, как я вышвырнул отца Беверли за дверь, после долгой, слишком мерзкой перепалки, в ход которой шли самые последние слова, и адреналин пока ещё не улёгся в груди. Я слышу, как грохочет пульс по венам, и хочется куда-то бежать, вернуть его обратно, вмазать так, чтобы он навсегда забыл дорогу в эту квартиру. А потом вышвырнуть по-новой. Будто недостаточно того наказания, которое он отхватил. — Ты будешь в порядке. Сейчас уже всё хорошо. Что я обнаружил в себе за последние недели – это чертовски хорошее умение включать ровный голос, который бесил меня самого. Где эмоции, где в этом всём хоть капля человечности? В это «хорошо» не верилось ни на йоту, но всё говорилось, потому что так надо. Беверли сидит на моих коленях, и я чувствую, как её руки гладят меня по затылку, перебирая тяжёлые пряди. Она, как ребёнок, уткнулась в меня, каждой своей клеткой передавая невидимый сигнал о помощи. — Каждый долбанный раз. Каждый раз, как первый. — Не волнуйся. Теперь парочку лет о нём точно не будет ничего слышно. Как всегда. Она утыкается в мою шею мокрым носом, напоминая промокшего под дождём щенка. У меня в груди щемит от этого проникновенного трепета, с которым она доверяет мне своё состояние. В последнее время вокруг только и витает этот отвратительный ореол из подозрения, взглядов, полных отвращения и осуждения. Ты будто спишь с ножиком под подушкой, ожидая удара со спины, а тут это. Доверительное, такое хрупкое, что, кажется, сожмёшь двумя пальцами и тут же превратишь в пыль. Именно поэтому ты никогда не сожмёшь. Это кажется кощунственным. Она как крохотная по сравнению с моим телом, а когда сидит так, сжавшись, будто уменьшаясь в размерах ещё больше, совсем теряет свой взрослый облик, всю серьёзность и контроль. Чувствовать чужое сердцебиение рядом со своим – кажется забытым чувством. — Не уверена, что он застанет меня здесь, когда одумается в следующий раз. Толчок. Удар. В горле горечь, отдаваясь болью. — Что ты имеешь в виду? Руки на моём затылке замирают, перестают гладить, а голос тихий, едва различимый. — Это только планы. Но я задумываюсь об этом. — Об этом? — Переехать в Нью-Йорк. Там есть отличная школа фотографов и можно пройти курсы, о которых я мечтала. Билл приютил бы меня на первое время. Пока я не нашла бы квартиру или осталась бы в общежитие. Но сейчас думать об этом немного неуместно. — Почему? Взгляд, полный жалости. Когда-то она говорила, что хуже него просто не придумаешь реакции. И вот оно – в полных красках, вырываясь на поверхность быстрее, чем Беверли бы задумалась о том, каково это – видеть на себе такой её взгляд. Как это мерзко, когда ты по ту сторону. Как рыба в аквариуме за плотным стеклом. Можно потыкать, постучать, но ответа никогда не дождёшься. — Сейчас я тебя не оставлю. Этот идиотский суд такой фарс. Возможно, есть всё же что-то хуже жалостливого взгляда. Ощущать, что ты превратился в полуживую, больную собаку, которую хозяину слишком жалко усыпить. И он просто ждёт, когда же она сама склеит ласты. Ещё чуть-чуть. Наверняка, уже скоро. — Ты остаёшься из-за меня? — Это всё только планы, Рич. Мечтать не вредно. — Ты должна поехать. Она смотрит на меня так, словно её эта мысль одновременно и пугает, и заряжает так сильно, что сдерживать это уже невозможно, даже чтобы не ранить меня. Оно прорезается против её воли. Восторг. Лишь от одной мысли о том, что это и впрямь может сработать. — В любом случае, суд вынесет свой приговор. Ты узнаешь результат, мы тебе сообщим. Я или Стэн. Ты должна поехать, — повторяю я. Ощущая, как стенки горла царапают с каждым новым словом. — Это может затянуться на месяцы. Ты не должна жертвовать собой, в данной ситуации это абсолютно бесполезно. В тот момент я чувствовал, как земля плавно, медленно, но верно, уходит у меня из-под ног. Как тело тяжелеет, превращается в ледышку с каждым выдавленным словом, в котором ощущалась подставная уверенность, бог знает откуда взявшаяся. Подобное было и когда он ушёл. — Ты с ума сошёл. Я никуда не уеду, пока не буду уверена, что ты в порядке. Я места себе не найду. Спустя минуту мой голос теплеет, что даётся мне выносимо больно, но в то же время радостно, что там появились хоть какие-то эмоции. — Бев, может хватит с нас жертв? По-моему, мой пример отлично показывает, что это до добра не доводит. Хотя бы ты не повторяй мою ошибку. Осуществляй свою мечту. Думай о будущем. Лучшем, светлом. Разве не к этому мы всегда стремились? Только способы выбирали неправильные. Я сейчас о себе говорю, если что. — Мне невыносимо думать о будущем, когда ты будешь несчастлив. — Мне нравится твоя вера в меня. Что я непременно буду несчастлив, — тихо ворчу я. Беверли гладит мой подбородок и хмыкает, издавая звук наподобие смешка. Но её глаза слишком печальные, и это выбивает из колеи. Эта печаль кажется бесконечной и вызывает тошноту. — Ты понимаешь, о чём я. И то, что Эдди ушёл... Ведь я привела его в дом. Я словно чувствую ответственность за это. Хоть ты и предупреждал, что это плохая идея. Его имя превратилось в табу в этом доме, и сейчас впервые спустя три недели Беверли произнесла его. Это резало слух, глупо было отрицать. Резало, но с другой стороны, его хотелось произносить именно потому, что нельзя было. Глупо повторять снова и снова, словно он появится из воздуха, стоит лишь сказать эти короткие четыре буквы. Я не признался бы в этом ни одной живой душе, но я до смерти скучал по нему. Сквозь злость, сквозь обиду прорывалось что-то посильнее гнева, который, к сожалению, очень быстро отступил. Я понимал, что в глубине души моё особое отношение к нему осталось неизменным. — Знаешь, если так думать, то из депрессии можно вообще никогда не выбираться. Ощущать ответственность буквально за любой проёб – это слишком. Никто не знал, что так получится. Никто этого не планировал. Поэтому прекращай. Если кто и проебался по-королевски, то это уж я. Не отнимай у меня этот трофей. — Мне его не хватает. Я ужасно на него злюсь, но без него как-то всё не так. Мне бы хотелось, чтобы он хотя бы объяснил. — Бев, это же очевидно, — едва слышно, хриплым голосом слова с трудом выходят. — В это просто не хотелось верить, но это лежало на поверхности. Я совершил слишком много ошибок, за которые приходится расплачиваться. Иначе никак. Трудно... закрыть глаза на это. Как бы ни любил. Она смотрит на меня внимательно, поджимая губы в попытке удержать какую-то реплику невысказанной. У каждого поступка есть последствия. Никакие слова, никакие оправдания не заставят отменить тот факт, что с ними всё равно неизбежно придётся столкнуться.

***

Отчаяние делает тебя жестоким. Отупляет тебя, заставляя совершать ошибки, за которые потом тебе становится очень стыдно, но которые в конечном итоге раскрывают глаза на то, что ты из себя представляешь. Твои ошибки - это ещё не весь ты. Если и был хоть малейший положительный опыт из всего, что происходило, я мог вынести именно это. Ты – это не только твои проёбы. Я сидел в зале суда и слушал столько историй, о которых даже не догадывался, и ловил себя на мысли, что никогда даже и не подумал бы, что тот или иной человек проходит через подобное. Ты встречаешься с этими людьми каждый день, здороваешься с ними, переговариваешься парочкой незначительных слов, и при этом даже не замечаешь, как разлагаются их души внутри и какой оглушительный крик приходится душить ежедневно. Ты сосредоточен только на своей боли, и это нормально. Но когда приходится оглянуться вокруг, когда тебя носом, как провинившуюся собачонку, тыкают в твой косяк, открывается большая картина происходящего. Просто из-за своего эгоизма, из-за собственной боли ты предпочёл закрыться стенами от всего остального, не понимая, что забыл достроить дверь. Что сам же оказался заперт между ними без единого входа и выхода. А стены уже слишком высокие, их даже не перелезешь. И когда стена ожидаемо рухнула, ты поражён. На той стороне не было ответов на все твои вопросы. Не было решения лёгкого, логичного. Там не было даже надежды. Там была лишь правда, без ярко выраженного цвета. Ни чёрная, ни белая. Только лишь правда. Отвратительно нейтрального цвета. Этот зал суда, эти стены, стулья, трибуна уже услышали столько всего, что, казалось, сами очеловечились, вдохнули в себя собственную душу. И уже сами могли выносить своё оценочное суждение. Смотреть с осуждением. Выражать сочувствие. Или по-прежнему оставаться безмолвными, безликими, ведь в какой-то момент, когда с подобным сталкиваешься далеко не в первый раз, что-то раз за разом отмирает в тебе. Привыкает. И это пугало меня. Мне было страшно от понимания того, что с каждой новой неделей я становился спокойнее. Слушать показания бывших коллег превращалось в рутину, убийственную, засасывающую и такую болезненную, что ничего другого, кроме как привычки не могло вызывать. — Ты должен быть рад, что они заговорили. В этом есть и твоя заслуга. Глаза у Стэна мутные. Мне придётся проводить его домой. По факту, мне придётся тащить его домой, потому что он в говно. Я никогда не видел, чтобы он так много пил. За всё время нашего знакомства, несмотря на эти короткие, но насыщенные полгода, он всегда держал себя в рамках приличия. Но сейчас почти каждую нашу встречу рядом с ним был стакан. Будь то пиво или разбавленный виски. Сегодня это текила. И в моей памяти забавно прокрутилось воспоминание, что при первой встрече я облил его именно текилой. В конце всегда вспоминаешь начало, это будто неизбежно. При первой встречи с Эдди на нём была белоснежная рубашка. После он её надевал всего два раза. Один раз, чтобы приготовить что-то на кухне. А второй - когда я видел его в последний раз. Эта информация не имела никакого смысла, но бережно хранилась в моей голове. — Я уже ничего не чувствую. Первое время меня так трясло в этом зале, а сейчас я прихожу туда, как на работу. И слушаю все эти рассказы без мурашек, поднимающихся на спине. — Прости, я не улавливаю. Ты расстроен, что тебя это не расстраивает? — Может, со мной что-то не так? Или я абсолютно помороженный, потому что не ощущаю того ужаса, который был в начале? Стэн допивает последние капли алкоголя, ещё и прихлопывая по донышку пальцами, и зажмуривает глаза. — Это обычная защитная реакция. Ты бы сошёл с ума, если бы каждый их рассказ слушал с тем же вниманием и сопереживанием, как в первый раз. Это хорошо. Ты обрастаешь панцирем. Слабость сейчас показывать не лучшее решение. Я бы не прочь показать слабость. Я бы не прочь почувствовать обычные человеческие эмоции. Такие, как страх. Трепет, волнение. Кажется, будто во мне выключили свет, и комната, в которой притихше постукивает сердце, погрузилась во тьму. И это обморожение эмоций в моих глазах свидетельствует о том, что они выигрывают. Хотя по сути чаша весов склоняется в нашу сторону. Их осталось додавить самую малость. Было трудно поверить в это, но мы и правда могли выиграть это чёртово дело и доказать свою невиновность. Но у меня ощущение, что они отобрали всё. Даже способность злорадствовать. — Я не собираюсь отступать, если ты об этом. Чувствую или нет, больно или нет, это уже не играет роли. Мы доведём дело до конца. Я слишком многое потерял, чтобы сейчас сдать назад. Урис как-то странно потупляет глаза, и, возможно, это всё на контрасте с моими собственными чувствами, но видеть его таким – потухшим, слабым кажется странным. Из него будто выкачали всю энергию, которой он дышал, как огнедышащий дракон. — Ты очень сильный, Ричи. Хотел, чтобы ты знал это. Я очень восхищаюсь этим. На нём лица нет, и мои брови непонимающе встречаются на переносице. Похвала от Стэна – в каком мире мы живём? — Ты в порядке? Это текила в тебе говорит или момент откровения подходящий? — И то, и то, наверное. Я не думал, что дело примет такой серьёзный оборот. Думал, что всё обойдётся быстро и безболезненно. Я не хотел, чтобы они втянули в это тебя. Чтобы кто-то навредил тебе. Всего три человека знали об этом. Стэн был первым, кому я смог довериться. Стэн, которого из всех троих я знал меньше всего. И на которого я не подумал ни на одно мгновение. Мой голос на удивление без упрёка. Упрёк – это чувство. А я заледенел, как долбанная рыбёшка в морозилке. — Это ты сделал. Тот звонок. Он молчит, а губы поджимаются совсем как у ребёнка, который находится на грани срыва. Он весь сейчас как большой пьяный ребёнок, что не может не вызвать жалость. Если бы я мог ещё чувствовать что-то. Но во мне шевелится лишь горечь. Щекочет изнутри, затопляя смирением. — Прости меня. Но это нужно было сделать. У меня была мысль в сторону Беверли. Я её отбросил почти сразу, потому что на импульсе действовать – не совсем про Беверли, это скорее мой конёк. Да и мотив у неё слабенький – ревновать к Эдди, чтобы отомстить мне – это история не о нас. Эдди. Он мог использовать это, как способ освободиться от этих отношений. Но с тем же успехом он мог бы просто в одно прекрасное утро собрать свои вещи и уйти, ничего не объясняя. Так же жестоко, если сравнивать на чаше весов. Но Стэн. Какого чёрта? — Зачем тебе это нужно было? Призвать меня к ответу? Заставить взять ответственность? Урис так резко поднимает голову, и в его глазах стоят слёзы, которые сбивают меня с толку. — Неужели ты не понимаешь, Ричи? Дело уже не идёт лишь о тебе. Как бы хорошо я ни относился к тебе, как бы я ни старался тебя защитить, но эта история – больше, чем ты. После стольких историй про искалеченные жизни, тела, психику, ты ещё не понял этого? И всем наплевать. Никто не решился бы выступить, если бы вас не заставили силой. Хоть кто-то должен был отреагировать. Мне жаль, что подозрение упало на тебя. Я думал, что наоборот выжду какое-то время, пока ты будешь в безопасности, и уже не будешь работать на них. Но в итоге всё равно ты оказался втянут в это. Ощущение уползающей почвы под ногами стало таким привычным, что не удивляет и сейчас. Мой язык присыхает к нёбу, хоть сказать всё равно совершенно нечего. Лишь пустота. Тотальная, напирающая со всех сторон. И усталость. Бесконечная, не имеющая чётких границ, похожая на гигантского бесформенного монстра, которого никак не убьёшь, потому что он лишь в твоём воображении. Он ощущается так явно, но он не настоящий. Ты не можешь бороться с тенью. Но это не значит, что ты не чувствуешь этого хриплого дыхания за своим плечом. — Скажи, пожалуйста, что-то. Или врежь мне хотя бы. Я по-прежнему смотрю на него без эмоций, и в моей голове почему-то всплывает картинка Джен, той девчонки, которую силой взяли на кровати в первую её неделю работы. Как все в зале затаили дыхание, когда мужчина на видео жёстко перевернул её на живот. Как даже у Греты побледнели тогда губы, несмотря на то, что она показаний против так и не дала. Пока что. Но по её глазам было заметно всё. — Не вижу в этом смысла. То, что ты сделал это тайно – полный отстой, врать не буду. Хотя бы сказал мне. Но с другой стороны... Наверное, ты прав. Я так зациклен на себе и на своём опыте, что забыл на минутку, что в этой чёртовой гостинице изнасилования и домогательства происходили каждый божий день. И что мы почти их прижали. Это единственное, что важно. Стэн качает головой и произносит тихо, несмело: — Полагаю, тогда, это прощай? Вряд ли захочешь видеться со мной теперь. — Стэн, скажи мне одну вещь, — вместо ответа я придвигаюсь ближе. Теперь я знаю, что правда порой – это самый жёсткий палач, который может искромсать твоё сердце на крошечные кусочки. Но сейчас я понимаю также, что предпочитаю правду. Даже если она разрубит меня пополам. — Ты остался, потому что чувствовал себя виноватым? Что подставил меня? Помогал мне, нашёл адвоката? В чём твой мотив? Он закрывает и открывает рот, как рыбка, которую силой вытащили из аквариума. Глаза растерянные, виноватые, но честные. Они честные, здесь не прикопаешься. — Конечно, нет, боже. Я дерьмово себя чувствую из-за этого, но это общение не потому, что я облажался и хочу помочь. Ты мне правда нравишься. Я считаю тебя своим другом. Если я имею право это говорить. — Есть ещё что-то, что я должен знать? Наверное, я и правда учусь. Потому что у меня было чувство незавершённости. И после всего, когда уже всё закончится, я вспомню этот момент. Этот мой вопрос. И похвалю свою интуицию, которая с таким трудом будет выбивать себе шанс на существование, карабкаться наружу, подталкивая меня к правильным решениям. Но Стэн смотрит мне в глаза, не моргая. И врёт потрясающе правдиво. — Больше ничего. Это то, что меня тревожило.