24
4 мая 2021 г., 21:52
***
watch - Billie Eilish
Он поступил в университет. В ту ночь я бы под дулом пистолета не смог бы уснуть. Беверли обронила это осторожно, опасаясь, что я сорвусь прямо при ней, но этот драматизм неуместен. Это же так логично. Глупо было надеяться, что всё вернётся на круги своя, потому что вечно в эту «шведскую семейку» мы играть не смогли бы. — Я видела его случайно. Пересеклись на улице. Он ехал на учёбу, а я к себе на работу. Он выглядит неплохо, — зачем-то добавляет она. — Я была так удивлена, что забыла, что злюсь на него. — Всё ещё непонятно, ты-то почему с ним не общаешься? Эта ситуация между нами тебя не касается. Беверли хмыкает и с силой захлопывает ящик стола, будто бедная полочка в чём-то тоже провинилась. Ужин на двоих. Мы снова, как и раньше, на кухне лишь вдвоём. Это старое, почти забытое ощущение крохотной семьи постепенно, снова занимает своё законное место. Своей, маленькой, но прочной. Оно меня устраивает. Я уже почти спокойно могу смотреть в сторону гостиной, в сторону дивана, на котором он проводил каждую ночь. И которое сейчас пугающе пустует, освобождая слишком много пространства. И слишком много почвы для размышлений. Я в тот же вечер сменил постельное бельё, убрал подальше подушки, на которых он спал, но всё это – антураж, который на самом деле не имеет никакого значения. Я не отличался сентиментальностью, но всю одежду, которая была хотя бы раз на нём, я убрал глубоко в шкаф, чтобы ни глазам, ни рукам не было лишнего повода добраться. На ней даже запаха не осталось, потому что он перестирал всё, прежде чем уйти. Чёртов педант. Я медленно сходил с ума по нескольким причинам. Суд – лишь одна из них, к которой, к моему великому удивлению, я даже привыкаю. Становлюсь вынужденно онемевшим каждый раз, когда на горизонте появляется знакомое здание. И захожу в него уже с чётким осознанием, что нужно делать, как нужно сидеть, что отвечать. А когда помалкивать. Все клиенты отрицали свою причастность к происходящему. Те, которым чуть ли под нос не совали видео с камер, делали вид, что это не они, мол, качество херовое и вы не поймаете меня за хвост. Но я заметил, как переменилось настроение присяжных. Как поменялся их взгляд с начала судебного разбирательства, которое длится уже четвёртый месяц. Бесконечный четвёртый месяц. Раньше они на нас, работников, смотрели с плохо скрываемой насмешкой и недоверием. Сейчас многие из них стреляют холодом и взглядом, полным отвращения, в сторону завсегдатаев гостиницы. Там был и мой клиент, который очень убедительно делал вид, что меня вообще не существует. Когда после присяги у него начали задавать вопросы, он смотрел на кого угодно, но не в мою сторону. Его глаза бегали, как заведённые, но парочку раз мы всё же переглянулись. И столько страха и паники я не видел ещё ни у кого. Возможно, из-за того, что он был из женатых. Я помню про его женщину, которую он обожал и про которую рассказывал мне с таким трепетом, прежде чем засовывать мой член себе в рот. Интересно, что теперь говорит его жена? Никто из нас не имел права общаться с присяжными, даже перебрасываться парочкой слов, это могло повлиять на их непредвзятое мнение. Но смотреть никто запретить не смог бы. Мои глаза несколько раз натыкались на глаза парня, особенно нервного, который раньше раздражал меня своим постукиванием и потряхиванием ногой. Было видно, что это не то, что он ожидал изначально. Честно говоря, ты не один такой, приятель. Никто из нас не ожидал, что эта клоака засосёт так сильно и под конец развернётся такой ад. Можешь хоть постукивать этой чёртовой ручкой, пока не пробьёшь стол насквозь. Это меньшее из наших проблем. Но эта ложь со стороны клиентов была такой очевидной, что весь зал чувствовал почти физически, как присяжные проникались к свидетелям. Я лишь отдалённо чувствовал облегчение. Потому что в зале суда приказывал себе вообще не чувствовать ничего. Не анализировать, пока не выйду из душной комнаты, и не окажусь на безопасной территории, где меня не будут осматривать с ног до головы, сканируя каждый мой взгляд, расценивая каждый мой чих, как улику. Суд занимал всё моё время, и это сводило с ума не меньше. Трудно было подобрать такой гибкий график, при котором я смог бы срываться несколько раз в неделю, иногда чаще, чтобы обязательно присутствовать в суде. Но я пытался найти новую работу каждый день, подал слишком много резюме в попытках получить положительный ответ. А теперь это. Он и впрямь начинает новую жизнь. Университет. Мне бы порадоваться, но каждая клеточка замерла, съёжилась от одного простого упоминания. Я думал о нём постоянно, прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, жест, которым была наполнена последняя встреча. И понимал, что зациклен на его фразе о том, что всё было по-настоящему. Я так хотел правды. Но что теперь с ней делать, понятия не имел. Она казалось неподъёмной, давящей на меня со всех сторон. Я чувствовал себя прижатым к земле, прибитым его тихим, твёрдым голосом. «Всё было правдой. Я не врал тебе насчёт моих чувств». — Он свалил, даже не попрощавшись со мной. Меня-то он мог предупредить, что собирается помахать нам ручкой и бросить тебя. Беверли разозлена гораздо сильнее меня. То ли ради солидарности, то ли и впрямь ей дико обидно. — Если бы он такое тебе сказал, ты бы открутила ему голову. — И правильно бы сделала. Она поворачивается ко мне и уже тише, уставши выдыхает: — Конечно, я понимаю, почему он не сказал. Но это почему-то вообще не отпускает. — Он был твоим другом. Тебе обидно, что отрезав меня, он отнёсся к тебе так же. Хотя ты вообще ни в чём не виновата. Беверли приготовила пасту, что само по себе удивительно. Последний раз она готовила очень давно, обычно Эдди уже привычно забрал на себя эту ответственность за готовку. У него получалось всё лучше, и он с радостью брал не «свои смены», когда речь заходила об ужине. — Возможно пока не время. Я тоже не смогла бы общаться с ним, даже если бы он захотел. Было очень тяжело видеть его. Неожиданно, приятно, но тяжело. — Он... в порядке? В целом. — Дорогой, он не спрашивал о тебе. Мы очень быстро перекинулись парой фраз, что он улетел так скоро, я даже не успела спросить у него, где он живёт. Я ворочался с бока на бок всю ночь, но так и не смог заснуть. Сама мысль о том, что он остался в городе, что не уехал обратно в Дерри, к отцу, в тот дворец, в котором только с ума от одиночества сходить, почему-то разносила тепло по венам. Это не было похоже на надежду, но знать, что он где-то рядом, в пределах одного города, всё ещё досягаем для меня, было облегчением. Мне нельзя было искать с ним встречи, но иметь такую возможность было небольшим спасательным кругом, полупробитым, но вполне надёжным. Нужно было выкинуть идею подобной, «случайной» встречи.***
Его университет находился в нескольких кварталах от кофейни Беверли, что было странным, как мы ещё не столкнулись друг с другом раньше. Но так как я старался не ходить по улицам в одиночестве и свести до минимума прогулки без нужды, то в принципе, понятно. Для моего отшельнического образа жизни было бы странно столкнуться с ним. Мои руки тряслись, что сигарета плясала в пальцах, заставляя пепел самому падать вниз. Было уже поздно, и я знал, что вряд ли в такое время можно натолкнуться на студента. Я просто смотрел. Пугающим было осознание, что я всё-таки дошёл. Что веду себя так. Что словно повторяю прошедший год, когда под домом Джека вынашивал надежду на то, что однажды он спустится, и я натолкнусь на него. Но в этом и разница. Я не хочу столкнуться с Эдди. Я боюсь столкнуться с Эдди. Если бы я хотел этого, то пришёл бы днём, когда это место кишит студентами, как в муравейнике. Но я настолько устал от убеждения себя в том, что мне стало легче. Что так бывает, и что не стоит на этом ставить точку. Люди расходятся, это не конец света. Я устал убеждать себя, что мне достаточно этого объяснения. Я с ума сходил по тому, как мне нужно было увидеть его. Как мне хочется провести по его руке своей рукой, встретиться с ним взглядом, окунуться в его глаза хотя бы ещё разок. Всего разок, будто это что-то изменит. И моё сердце обрывается, когда из здания университета выходит тройка парней. И один из них Эдди. Мои глаза впиваются в него так остро, что мне кажется он способен ощутить это на себе и отреагировать. Но Эдди махает рукой на прощание двум парням и идёт в противоположную от них сторону, сжимая в руках несколько книг. И меня не замечает. На нём лёгкое осеннее пальто, тяжёлый рюкзак за спиной, и наушники, которые он тут же воткнул в уши. В темноте трудно разглядеть его хорошенько, но от вида подстриженных, коротких прядей становится немного тоскливо. Его волосы чуть курчавились на концах, и пропускать их сквозь пальцы было особым наслаждением. Но не теперь. С каждым его шагом моё сердце ускоряется, и я, стоя на другом конце улицы, чувствую, как теряю голос. Как не могу и вдоха сделать, не то, что окликнуть. Всё внутри дрожит, но я не стал бы и пытаться подойти к нему ближе. Он в порядке. Теперь ты можешь с чистой совестью пойти домой и корить себя за этот глупый, лишённый всякой логики, поступок. Я не успел сделать и десяти шагов, когда к моей спине притрагиваются, заставляя меня испуганно вздрогнуть. — Не бойся, боже, это я. Я разворачиваюсь, когда вижу за спиной Эдди. — Что ты здесь делаешь? Мой язык отнимает, когда то, чего я хотел – взгляд, голос, касание – я всё получил. Я облизываю пересохшие губы, понимая, что ещё секунда, ещё мгновение и мои ноги подкосятся. — Нам нельзя стоять так на улице, у всех на виду. У тебя есть минутка? Зайдёшь ко мне? Я смотрю на него, как на пришельца, так и не произнеся и слова. Эдди нервный, взбудораженный не меньше меня, но я не могу не заметить, как тревожно он озирается по сторонам. У всех на виду? На улице никого, кроме нас, нет. — Моя квартира недалеко от университета. Пожалуйста, зайди. Он так медленно и осторожно забирает у меня ветровку, что кажется она взорвётся в его руках. Эту неловкость я могу потрогать пальцами, вдохнуть полной грудью, едва ли давя в себе нервный смешок. В такие моменты так и хочется рассмеяться от абсурдности происходящего. Я, чёрт тебя дери, не должен был забираться так далеко. Я не должен был на пушечный выстрел подходить к этому университету. А сейчас я снова рядом с ним. И больше никого, кто мог бы помешать. На пороге он смотрит на меня долго, внимательно, что когда я поднимаю голову, поставив аккуратно свои кроссовки рядом с его, вижу, что он даже не моргает. — Ты один? Его квартира огромная. Не сравнится с отцовским домом, но она шикарная. Я осматриваюсь, всё ещё стоя в прихожей и вроде как жду приглашения войти, когда Эдди, молча, чуть склонив голову вбок, просто смотрит на меня, будто первый раз видит. Что ж, он удивлён сильнее, ведь эту встречу он явно не планировал, это была моя вина. И всё же так пялиться – чисто его манера, которая выбесила меня ещё в первый же день. Моргай, солнце. Неловкости и так хватает. — Что? — чуть щурится он, понимая, что мой вопрос пролетел мимо его ушей. — Живёшь один или кто-то ещё дома есть? Он отмирает и вешает сначала свою, потом мою одежду, качая головой в стороны. — Нет, я один. Первый раз за всё время в кои-то веки живу один. — И как тебе? — Мы всё ещё в чёртовом коридоре. Эдди стоит близко, а я пошевелиться боюсь. — Здорово, что нет очереди в душ. И посуды мыть меньше. Уголки моих губ натужно тянутся вверх, и хуже просто не придумаешь. Сантиметров десять всего, и его рука тут же окажется в моей. — Одиноко. И тихо. Как ни включай телевизор, чтобы кто-то пиздел на фоне, всё равно одиноко. Но то ерунда. Я привыкну. Он отворачивается от меня, наконец, разрывая этот тяжёлый зрительный контакт. Я незаметно выдыхаю, позволяя себе осмотреться внимательнее, чтобы хоть как-то отвлечься и успокоить учащённое сердцебиение. Большая просторная студия, которая, естественно, не идёт ни в какое сравнение с нашей квартирой. Видно, что сюда только недавно въехали, потому что из мебели лишь небольшой журнальный столик и кровать. Двухместная, широкая, которая занимала большую часть комнаты. Видимо, неудобные диваны Эдди уже воспринимает как личных врагов после стольких ночей в нашей гостиной. — Что будешь пить? Я сажусь за стол, и эта картина – Эдди, на кухне, стоящий возле плиты, не вызывает во мне ничего, кроме... Любви. Я даже усмехаюсь, не сдерживая своего глупого порыва. Трудно отыскать ненависть, когда ещё не отболело. — Давай кофе. Не будем изменять привычкам. Эдди мягко согласно улыбается и отворачивается к плите, чтобы поставить турку на огонь. Я провожу взглядом по его спине, затылку, коротким волосам, придающим ему очень свежий вид. Он и правда выглядит неплохо. И эта мысль не должна так сильно убивать меня. — Ты учишься. Эдди чуть вздрагивает, когда спустя пару минут я сам не замечаю, как слова вылетают из меня. — Это всегда было в моих планах, да. Даже до того, как... Всё пошло по-другому. — Я рад за тебя. Вот кто действительно станет крутым адвокатом. Надеюсь, твои услуги мне точно не пригодятся. — До этого ещё рано говорить. Но мне нравится. Я попытаюсь выбить стипендию, а там посмотрим. — Ты на контракте? — Да, отец... — он запинается, — оплачивает. Но мне бы хотелось попробовать перевестись на бюджет со следующего семестра. Если буду нормально учиться, может, получится. У меня руки немеют от того, как хочется перевести разговор на другую тему. Как трудно держать в себе два противоположных чувства – радость за него, ведь это то, что ты хотел, и горечь, которую я просто не мог проглотить. Он рассказывает о совершенно другой, чужой для меня жизни. У меня завтра суд, в котором будет понятно, стоили ли все эти месяцы, вся эта эмоциональная мясорубка того или нет. У него, наверняка, гора домашки и, может, сдача долгов на носу. — Беверли часто спрашивает о тебе. Ты мог бы... общаться хотя бы с ней. Ну, знаешь, не в нашей квартире, а на какой-то нейтральной территории. Чтобы мы не пересекались. Эдди разворачивается ко мне, и у меня сердце уходит в пятки. Он облизывает губы и слегка качает головой. — Пока что не могу. Может спустя какое-то время. Она... напоминает о тебе, понимаешь? Это ведь был твой выбор. Если тебе больно, почему ты сделал именно такой выбор? Не ты ли говорил мне, что счастливым не стать, если действовать только по логике? — Ладно, — попытаться стоило. — Прости, сливки кончились, просто кофе сойдёт? Без сахара со сливками. Помнит. Только лишь это он помнит? — Вообще без проблем. Спасибо. Моё горло сжимает от каждого произнесённого слова. Я так хотел его увидеть. А сейчас не могу поднять на него глаза. Я чувствую, что он смотрит, и это парализует меня по рукам и ногам. Я люблю тебя. Куда прикажешь теперь это деть? — Завтра важный день. У меня дежавю. Я помню кухню. Нашу кухню. Помню его спину, упирающуюся прямо в грудь, чувствуя биение восторженного сердца. Помню, как он повернул голову, чтобы наши губы соприкоснулись. Я помню каждую мелочь. Я не хочу забывать. Сейчас я не готов расстаться с этими воспоминаниями. Он сказал что-то подобное и тогда. «Завтра важный день, и ты должен выспаться». Мы не спали тогда до самого утра. Я знал, что этой ночью тоже глаз не сомкну. Только уже совершенно по другой причине. — Последнее слушание, — продолжает Эдди. — Наконец-то. Казалось, они никогда не закончатся. Я молча слушаю его и лишь изредка поднимаю глаза, чтобы кивнуть. Я знал, что будет завтра. Я видел это так чётко. Буквально в ушах у меня звенело решение суда. У меня будет возможность встретиться с Эдди после? Для меня невыносимо думать, что это может быть последний раз, а я сижу, вдолбив глаза в стол, рассматриваю кружку, из которой отпил два раза. Кофе по-прежнему вкусный, даже и без молока. Эдди теперь это уже не нужно, подобный навык останется в прошлом. Как и многое другое. — Нервничаешь? — чуть тише спрашивает Эдди. Я поднимаю на него глаза и честно не знаю, как ответить. Я в ужасе. И в то же самое время, жутко спокоен, будто примирившийся со всем. Это так трудно объяснить тому, с кем приходится фильтровать каждое слово. Каждый оттенок. — Я просто рад, что это закончится. Чем бы оно ни закончилось. Это чертовски выматывало. От этих стен зала, трибун и лиц, одних и тех же, смотрящих с такой внимательностью, оценкой, будто на атомы тебя раскладывают. Совершенно незнакомые люди, от которых зависит твоя судьба. Не хотел бы я быть присяжным. Эдди смотрит, чуть склонив голову, а руки гладят кружку с тёплым чаем. Большим пальцем он водит по ручке и почти не моргает. Перегнуться через стол и притянуть его за шею. Это не может быть последний раз. — Согласен. Для этого нужен особый склад характера. Кайфовать от власти, от того, чтобы иметь такую силу в руках и распоряжаться ею. Твой голос буквально имеет вес в том, кто будет жить, а кто нет. Поэтому я и выбрал специальность другую. Адвокатура мне больше по душе. Защищать кого-то, вместо того, чтобы выносить приговоры. — Не сказал бы, что у адвокатов меньше власти. Они вообще-то переворачивают игру, если захотят. Те ещё тёмные лошадки. — Да, но всё равно окончательное решение не за ними. Ты сделал всё, что мог, но вроде как не у дел. Молотком стучит другой. Я бы хотел, чтобы он был рядом со мной завтра. Но в другую же минуту я как задумаюсь о том, что смогу пересечься с ним глазами во время своей речи, и ног не чувствую. Я не смогу произнести тогда ни слова. — Он тебе нравится? Мистер Хэнском? Всё устраивает? Я немного опешил с того, как переключился с темы на тему Эдди, но его глаза впиваются сильнее, и он ждёт ответа. — Он отличный адвокат. Без него у меня точно не было бы шансов. Я буду должен Стэну по гроб жизни. Эдди отпивает чай, и, видимо, из-за того, что схватил горячий глоток, его глаза слезятся. Он моргает несколько раз, прежде чем снова сфокусировать на меня взгляд. — Отлично. Хорошо. Эдди приоткрывает рот и на секунду замирает, будто обдумывает, стоит ли сказать следующее. Стоит. И он говорит. — Ты мне сообщишь, как всё пройдёт завтра? Я не спрашиваю, волнует ли его это и почему его это волнует, это было бы слишком глупо. Есть вещи, которые не нужно озвучивать. И удивлённое лицо делать тоже. И мне нравится, что он достаточно смел в том, чтобы это признать. Конечно, его волнует. Было бы слишком по-детски разыгрывать безразличие, когда я знал, что причина была в другом. Почему он тогда ушёл. Точно не потому, что его перестало волновать. — Да. Конечно. Узнаешь с первых рук, я надеюсь. В коридоре у меня начинается паника. Внутренний мандраж заставляет руки и ноги неконтролируемо дрожать, не подчиняясь ни здравому смыслу, ни положению. Вот тебе и логика, которая по-прежнему для меня как закрытая на ключ шкатулка. Я выпрямляюсь, с горем пополам справившись с обувью, и отвожу глаза вниз. Никаких слов не будет достаточно. Он тоже молчит, и, как и я, надеется на другого. Я ненавижу себя за это, но я просто киваю, мол, до скорого, когда этого скорого вообще может не быть. Когда я разворачиваюсь, чтобы уже открыть дверь и уйти, чувствую как меня резко, сильно тянут за рукав, оттягивая на себя. Эдди обхватывает меня за спину и вжимается сильнее, обнимает так крепко, что у меня не сдерживается удивлённый выдох. Его лицо утыкается мне в шею, и, стоя на носочках, он максимально пытается приподняться повыше. А руки держат так крепко, что мне кажется, он никуда меня не отпустит. Но проходит всего пару секунд, и хватка слабеет. А перед глазами у меня скачут цветные пятна. — Удачи завтра. Всё будет хорошо. Ты понял меня? Его голос продолжает звенеть у меня в голове ещё всю ночь. Его взгляд, направленный прямо мне в лицо, с уверенностью, каплей отчаяния, словно для него самого в первую очередь важно сказать эти слова. Я себя чувствую разобранным на куски. Без него эти куски никогда не станут единым целым, это осознание остро режет по сердцу. Без него я лишь неправильно собранная картинка, которая представляет из себя крайне неживое, печальное зрелище.
