Хозяин Надора

Ворон застал его сидящим на стуле и погруженным в свои мысли. - Доброго вечера, юноша – Алва казался таким же беспечным, как и в день святого Фабиана – вижу вы вернулись с победой, хотя война пока еще не началась... - Откуда вы знаете... – Ричард был изумлен. Затем изумление довольно быстро сменилось возмущением – Ваши люди, что следили за мной? - Естественно юноша. Я предполагал, что вы можете попасть в неприятности, но что с оружием в руках возьметесь ловить шулеров, признаться не ожидал... Ричард хмуро посмотрел на эра. - А у меня был выбор? - Естественно был. Вы могли бы закончить игру, когда поняли, что проигрываете много. Могли вовсе не садиться за стол – найти причину по которой вы не хотите играть в кости проще простого. Взять хотя бы вероисповедание. Могли бы сослаться на запретительные вердикты Эсперадора. Хотя нет, вы же храните свою веру в тайне... Ричард кивнул. Ну да, наверное он мог бы что-нибудь придумать. Если бы хотел. Но хотел он тогда только одного – поймать Колиньяра. - Как отговориться - не догадался, простите. А насчет проигрыша – не мог. Если я отказался бы от игры, потеряв много у меня не было бы денег на жизнь в столице. А следующая посылка из Надора еще нескоро. - Юноша, я ведь говорил вам – когда деньги кончатся, вы можете обратиться ко мне. Ричрад хотел ответить что-нибудь резкое, но сдержался. Ему нужно о многом спросить Алву и еще кое о чем попросить. Злить его в самом начале разговора явно не стоило. - Монсеньор, я знаю, что эр по обычаю содержит оруженосца. Но если я стану откровенно жить за ваш счет и швыряться деньгами на меня начнут косо смотреть. Алва посмотрел ему прямо в глаза. От этого взгляда хотелось зарыться под землю как можно глубже и не вылезать оттуда подольше. - Понятно, юноша. Значит вас беспокоит, что о вас заговорят, как о новом Джастине Придде? Смею вас уверить, как бы скромно вы себя не вели такой слух рано или поздно все равно появится. - Мне все равно, появится ли слух. Обо мне и так говорят много чего непрятного, а после того, что произошло сегодня заговорят еще больше. Но мне не хотелось бы портить отношения с близкими из-за того, что они решат, будто я веду себя высокомерно. - Ваши близкие будут осуждать вас за сам факт того, что вы дали присягу убийце своего отца. Это вам не приходило в голову? - Приходило. И могу вас заверить, я знаю, что им на это ответить. Но меня сейчас больше волнует другое. - И что же, юноша? - То, зачем вы назвали мое имя. Вы могли бы взять кого-то другого, могли, как и обычно, не брать никого, но вы взяли меня, хотя ничего кроме неприятностей вам это не сулило. - И вы за все это время так и не нашли ответа на этот вопрос? - Нашел. И даже не один. Мне говорили даже, что вы сами не всегда понимаете мотивов своих поступков. Но если не понимаете вы – кто понимает? Поэтому я хотел бы услышать ваше объясение. Алва прищурился. - Это весьма смело с вашей стороны, надеяться на мои пояснения, не находите, юноша? - Возможно. – Ричрад еле удерживался от того, чтобы отвести глаза. Взгляд Алвы давил все больше и больше. – Но другого способа узнать правду у меня нет. Наступила довольно тягостная пауза. Ричард смотрел в глаза кэналлийца – те будто превратились в два глубоких колодца, дна которых не было видно. Молчание затягивалось – Алва, видимо, решал, стоит ли его оруженосец такой откровенности. На его лице во время этих размышлений тоже не отражалось ничего. Наконец, он изрек: - Можете считать, юноша, что я решил дать вам шанс. Вас многие еще будут попрекать тем, что сделал ваш отец. Но я считаю, что сыновья не в ответе за то, что делают отцы. Вас устроит такой ответ? Ричард потрясенно молчал. Такого он не мог себе даже представить. Ситуация требовала сказать что-то, но Ричард смог лишь выдавить: - Более чем. Спасибо вам... монсеньор. - Не за что, юноша. Врочем, если вы испытываете ко мне такую благодарность, будьте любезны рассказать как вам в голову пришло сделать то, что вы сделали? Теперь замолчал Окделл. Как рассказать Алве обо всем этом, чтобы в рассказе не фигурировало имя эра Августа? Наконец Ричард произнес следующее: - Знаете, монсеньор, меня ведь недавно пытались убить. Банда разбойников, вроде ничего примечательного. Но произошло это после того, как я покинул таверну, куда только что вошел Колиньяр и его... друзья, за неимением более точного слова. И вот, спустя всего два дня, я прихожу в другую таверну, где никогда до этого не был и где, по словам моего кузена, никогда не видели Колиньяра и компанию. И буквально спустя несколько минут они – все семеро - появляется на ее пороге. И первое, что он делает – подходит ко мне и зовет поиграть с ним в кости. Подозрительно. Конечно, это могло быть совпадением, могло быть, что Колиньяру просто скучно и он решил развлечься, но подозрение у меня уже появилось. И я решил, что если Колиньяр будет мухлевать, это будет значить, что он охотится за мной. Ведь у него и так больше денег, чем у меня, значит единственный мотив игры – возможность меня унизить, задеть, спровоцировать на какой-нибудь необдуманный поступок. Я внимательно следил за ним и мне удалось поймать его на жульничестве. Я решил публично наказать его - чтобы неповадно было смеяться надо мной - и ему, и остальным. - Блестящий план, юноша. А то что, унижение Эстебана Колиньяра, принадлежащего к одной из влиятельнейших семей Талига вам не сойдет с рук – такое вам в голову не приходило? - Почему же, монсеньор? Приходило, конечно. – Ричард вздохнул. – Но не позволять же себя ободрать как овцу, тем более зная о жульничестве? И потом... Ричард оборвал себя не закончив фразы. О мечтах грецога Окделла, насчет возрождения Надора, Алве знать совершенно необязательно. Но Первый маршал заметил заминку Ричарда и не упустил очередную возможность усложнить оруженосцу жизнь: - И потом что, юноша? Окделл на мгновение задумался. Что же ему сказать, такого, чтобы было правдоподобно и в то же время, не требовало дополнительных объяснений и как следствие не могло дать шанса поймать его на лжи? Ничего не придумав, но понимая, что долго молчать было бы слишком подозрительно, Ричард ответил первое, что пришло в голову: - И потом, даже если бы я не пошел на конфликт, Сабве все равно от меня бы не отстал – раз уж решил спровоцировать, он нашел бы еще какой-нибудь способ вывести меня из себя. Алва некторое время молчал. Затем признал: - Ну что ж, резонно юноша. И что же вы собираетесь делать, чтобы избежать законного гнева маркиза Сабве? - В первую очередь, монсеньор, некоторое время не показываться на улице. Затем, попросить о том же своих друзей, которые мне помогали. Но, к несчатью, один из моих друзей отбывает в действующую армию, а там защитить его будет гораздо труднее, чем в столице. - И вы хотите попросить защитить его Первого Маршала? Ричард скрипнул зубами. Он хотел подвести разговор к этому гораздо более плавно, но Алве, как всегда, не было дела до чужих планов. Ну что ж, будь, что будет. Может быть, получится и так. - Вы правы, монсеньор. Здесь мне нужна ваша помощь. Алва некоторе время лениво смотрел на Ричарда, будто изучая его. На самом дне его глаз плескалось удивление – он точно не мог ожидать, что Окделл, тем более потерявший отца по его вине, способен попросить у него помощи. Однако Ричард не был столь искушен в физиогномистике и не смог разглядеть этого. - Что ж, юноша, положим я удовлетворю вашу просьбу. Хотя бы из любопытства, к чему приведет ваше противостояние с Колиньярами. Как зовут вашего друга? - Маркус Комин. Он теньент Северной армии и завтра должен отбывать из столицы. - Я приму соответствующие меры. Что-то еще? - Да. Я хотел бы знать в каких армиях служат мои подданные? - А для чего вам это нужно, юноша? Вы, надеюсь, не собираетесь поднять очередное бессмысленное восстание? - Нет. Просто я должен знать это, как герцог Надора. Вы ведь знаете, где служат ваши кэнналлийцы? - Знаю. Но вы выбрали плохой пример, юноша. Я Первый Маршал, если вы не забыли, и поэтому должен знать не только о своих подданых, но и обо всех остальных. Ваши надорцы в основном служат в северных армиях: у Люра и Росклея, частично у фок Варзова и Ноймаринена, а остальные вероятно рассеяны по другим армиям. Вообще ваших подданых служит не так уж много. Вы знаете, юноша, что ваш отец, когда организовывал восстание поначалу обставил сбор его сил как рекрутский набор в Надоре? Так вот, чтобы получить подмогу из Эпине, он сообщил герцогу Ноймаринену, что не может набрать должного количества солдат в своих землях. Конечно, это был всего лишь предлог, но тем не менее, эти сведения точны – в Надоре еще тогда не набиралось солдат даже на несколько резервных полков. На какое-то время повисло молчание. Алва ничего не хотел добавить к сказанному, а Ричард мучительно переваривал услышанное. Его дела оказались еще хуже чем он предполагал. Конечно, Ричард не собирался поднимать восстания (глупо было совершать ту же ошибку, что и отец), но военная мощь – один из факторов, влияющих на политический вес провинции. И если в хозяйственном плане Ричард не питал иллюзий на счет Надора, то в военной части несомненно расчитывал на большее. Однако проблемы провинции в сознании Ричарда были быстро вытеснены другой проблемой. Для него неприятным открытием было то, что он как выясняется много чего не знал о восстании отца, которому был свидетелем, и которое в многом формировало в нем образ Эгмонта и память о нем. Он не знал, как оно начиналось, какие были планы у восставших, кто из вассалов подержал герцога Эгмонта, а кто решил остаться в стороне, какими силами располагали стороны. По сути, он помнил лишь свои ощущения и рассказы близких. Помнил захватывающее чувство правоты и ощущение того, что происходит что-то великое, и это великое касается всех. Помнил обиду возраста – ему, тогда еще графу Горику, было рано воевать. Помнил ужас и боль, испытанные им, когда прискакал гонец с поля боя и сообщил о разгроме восстания и смерти отца. Помнил то, что говорила мать. Ричард поймал себя на мысли, что ему ни разу не довелось побеседовать с живым участником тех событий. И не мудрено - победителей он ненавидел и презирал настолько, что не считал возможным вообще разговаривать с ними. А побежденных просто не было рядом – кто-то остался лежать в болотах Ренквахи, кто-то бежал в Агарис, кто-то был схвачен. С удивлением, Ричард осознал, что в Лаик, когда его спросили о восстании отца, он промолчал не только потому, что боялся сказать что-нибудь, что стоило бы ему титула. Ему просто не хватало сухих фактов. И когда Колиьньяр говоил, о том, что восстание поддерживали из-за границы, Ричард мог бы только сказать, что это ложь, но не сумел бы рассказать, как все было на самом деле. Что ж, у него есть шанс получить ответы на эти вопросы прямо сейчас. Только поверит ли он тому, что скажет Алва? С удивлением, Ричард осознал, что скорее поверит, чем нет. Невольно вспомнились слова Штанцлера о том, что Ворон гремучая змея, а не подколодная. Алва, сколько было известно Ричарду, никогда не был уличен во лжи. А еще – никогда не бил в спину. Штанцлер сказал бы, что он слишком любит риск, что ему скучно и что он, будучи заведомо сильнее своих соперников, не испытывает никакой потребности в использовании подлых приемов, но тем не менее... Какие бы мотивы не двигали Вороном, он не обманывал Ричарда и ни в чем и не оставлял недомолвок между ними – даже сразу сказал про связи Ричарда с его, Ворона, врагами. А Штанцлер оставил одну недомлвку между ними – насчет причины, которая побудила Алву вылечить Ричрада. Что ж пусть будет так – он спросит Ворона и выслушает все, что тот ему скажет. В конце концов, Ричард не обязан сразу поверить в версию Алвы, но хотя бы ознакомиться с ней – не помешало бы. Отец Маттео учил Ричарда, что когда двое спорят, истина всегда находится между ними. Тогда, наверное он спросит Алву, а потом Штанцлера, а уж затем решит, кому и в чем верить. Набрав в грудь воздуха, Ричард произнес, будто ныряя в омут с головой: - Монсеньор, раскжите мне о надорском восстании. *** После этих слов вновь воцарилась тишина. Но это была тишина несколько другого свойства, чем прежде. Она была напряженной и холодной. Ричард подумал, что он сморозил очередную глупость, задав этот вопрос, а Алва... По лицу Первого Маршала вообще невозможно было понять, что он думает – оно застыло будто восковая маска. Наконец Ворон произнес: - Почему вы спрашиваете меня об этом, юноша? Спросите лучше господина кансилльера, он устранит ваши сомнения и вы снова со спокойной душой сможете меня ненавидеть. - Граф Штанцлер не был непосредственным участником тех событий, а вы были. - И вы поверите моему слову? Ричард усмехнулся. - Я не прошу вас высказать свое мнение об этом восстании или рассказать о том, как вы относитесь к нему и к его участникам. Я прошу вас лишь изложить сухие факты. А то, когда мне говорят, что это был мятеж в пользу Гаунау и Каданы, мне нечего ответить на это. - А если я скажу вам, что это правда? – интонация Алвы неуловимо изменилась. Теперь каждое его слово сопровождалось кривой улыбкой. - Что ваш отец ждал помощи от этих держав и наверняка понимал, что за нее придется дорого заплатить, в том числе и его подданым? Если я скажу вам, что ваш отец согласился подослать ко мне убийц? Вы поверите в это, герцог Окделл? Это последнее обращение довершило и без того разрушительный эффект сказанного. Ричард застыл на месте, словно превратившись в статую. Он не мог поверить. Его отец не мог быть таким. Не мог так поступать. С самого детства Ричарду внушали, что его отец – образец истинного Человека Чести. А теперь... Хотя нет, погдите-ка! Откуда Алва знает о том, на что согласился, а на что нет герцог Окделл? И насчет Каданы с Гаунау... - Откуда вы занете, согласился мой отец или нет? И насчет помощи из-за границы? Или это только ваши предположения? Алва на мгновение закрыл глаза и провел ладонями по вискам от переносицы. Всем своим видом он выражал усталость и, словно безмолвно сетовал на тупость своего оруженосца. Затем все же ответил: - Юноша, ваш отец был главой этого восстания. Неужели вы думаете, что такое важное решение, как устранение главной угрозы планам восставших было принято без его участия? А что касается союзников – если в одно и то же время у границ Талига с двумя разными государствами происходит концентрация войск этих самых государств, нужно быть полным идиотом, чтобы не понять, что между ними сговор. А если это просходит в то время когда готовится восстание – заметьте не началось, а только готовится, очевидно, что в сговоре участвуют и заговорщики внутри страны. Ричард опустил голову на руки. Вот и все. Алва все разложил по полочкам. Четко и безжалостно - как всегда. Но, Создатель, такого просто не может быть! С того момента, как он стал герцогом, ему рассказывали о том, каким благородным человеком был его отец. А теперь... сговор с чужеземцами и одобренное отцом покушение на убийство... Но должно же быть что-то, что оправдывает отца! Не могли же все – Наль, Эйвон, матушка – не могли же они врать и оправдывать государственного преступника, просто потому, что он был их родственником! Нет, надо непременно поговорить с кем-то еще. С кем-нибудь из участников восстания. Тогда, быть может, этим поступкам отца найдется хотя бы объяснение. Но где он найдет живого участника восстания здесь, в олларском Талиге? Пока Ричард молчал, терзаясь раздумьями, Алва наблюдал за ним. Незаметно, вполглаза, из-под густых бровей. Борьба с собой юного надорского вепря, почти что написанная на его лице, веселила Ворона. Но Алва не подал виду и все же дождался, когда Ричард заговорил первым: - Если верить вам, мой отец был подлецом, достойным Занхи. Я не могу поверить, что это правда, даже несмотря на то, что у вас, похоже, нет никакого резона лгать мне. Алва снова посмотрел на своего оруженосца очень внимательно, но на сей раз открыто. Затем он тихо произнес: - Ваш отец не был подлецом, Ричард. Подлецы и трусы сбежали из его армии, когда он решил держать оборону на берегах Ренквахи против меня. Ваш отец был очень храбрым человеком. Он не бросил своих людей, хотя отлично понимал, что проиграет и заплатит за проигрыш своей жизнью. Так что ваш отец, юноша, не подлец. Скорее глупец. Глаза Ричарда зло сверкнули. - По вашему, мой отец был безмозглым бараном? - Именно так. – голос Алвы был мягким, словно бархатным. – Я считаю, что ваш отец совершил преступную глупость. Он бросил на карту благополучие своих земель и своей семьи, жизни своих подданных – и все ради чего? Ради того, чтобы поднять из мертвых Великую Талигойю, которая благополучно преставилась 400 лет назад? Ради реставрации династии, чьи потомки оказались неспособны удержать власть? Признаться, не пойму, кому и какая от этого польза, кроме врагов живого и вполне процветающего Талига. Ричард снова замолчал. Такой взгляд на вещи не приходил ему в голову. Раньше он воспринимал как данность, то что все беды его народа происходят от того, что на троне родной страны сидит династия узурпатора, наплодившая новой знати, которую истинные талигойцы зовут не иначе как «навозниками» и насадившая новую веру, чуждую народу. Этим объяснялась бедность Надора, которая, как помнил Ричард началась отнюдь не после восстания отца. Она была рядом всю его жизнь. Конечно в последние пять лет надорское герцогское семейство жило очень бедно – слишком бедно для столь древнего и благородного рода. Но крестьяне в Окделле, виденные Ричардом перед отъездом в Лаик были одинаково плохо одеты, использовали такой же плохой скот и вообще жили в общем-то также, как и до смерти герцога Эгмонта. Конечно, после восстания налоги задушили в Надоре все ремесло, а многие надорцы просто бежали куда глаза глядят, но приходилось признать, что и при отце дела в родной провинции шли далеко не отлично. А другие провинции в это время процветали, даже земли мятежных герцогов Эпинэ (таких роскошных нарядов, как у Мориса Эпинэ и его сыновей, прибывших в Надор перед самым выступлением, в Надоре до этого не видели). Значит дело не в династи и не в религии. Получалось, что герцоги Окделл, по крайней мере последние несколько их поколений, весьма основательно запустили свой надел. В этом месте размышлений Ричарда, Алва, которому, вероятно, надоело ждать от надорца хоть какой-нибудь реакции на его слова, велел тому идти спать.