Дождь в начале весны (Zǎochūn xià yǔ)

      Сюй Фэн уснул и увидел обычный военный сон про залитый водой костер в поле, с неудобной ночёвкой, со стеганкой, прожженной, в копоти и в какой-то поганой водяной чешуйчатой зелени, с шароварами с оборванной завязкой, с откатившимся мечом, до которого, к досаде, нет дела, потому что Сюй сейчас - с раненым товарищем, которому надо держать правую руку, потому что он может ею повредить зудящую раненую левую. Потом снились книги, в них были рецепты от ран, одни он даже умел приготовить, но это надо было потом, потому что раненому уже дали всякое питьё и намазали всякими мазями. А он, такая, не спал и порывался взрезать себе брюшину. Хотя ранение было пустячным, повезло ему, но на мозги подействовало.       Тут Сюй Фэн дёрнулся: он вспомнил, что раненый этот - его не воевавший учёный брат Жунь Юй. Сюй Фэн проснулся. Потрогал брата: тот все так же пылал. Цзинь Ми будить было глупо. Брата, если он спал, ещё глупее: сон лечит. Давным-давно прошла полночь. В прошлый раз в это время Жунь Юй уже преодолел жар.       Ночной светильник за изголовьем, за столом позволял различить в темноте немногое. Сюй прикрыл глаза и понаблюдал: Жунь Юй кусал пальцы. Он просил уменьшить в отварах снотворное, и вот результат. Боль или телесная, или душевная не давала спать. Сюй Фэн перевернулся и вспомнил, что одежда их грязная, мокрая, что встать за лекарством надо полуголым.       - Что болит, Жунь Юй? Что принести?       - Принеси мне ту пилюлю, я знаю, как ее исправить.       - Мне кажется, ты должен выпить снотворное и багульник, сейчас я его тебе принесу, - Сюй Фэн сдержался, оставив возмущение на потом.       - Одна горечь, Сюй Фэн, ты предлагаешь мне одну горечь, - шептал больной.       Этого услышать феникс не пожелал.       Он вытащил себя из-под одеяла, нашарил нужное, придержал чашку, и Жунь все же выпил лекарство.       - От боли выпей, - сказал младший.       - Много питья от боли вредно, - отозвался старший, - от него мозги набекрень. Да ты же видел...       - Спи, не разговаривай, - шепнул Сюй Фэн. Про себя подумал: он ещё и рассуждает, что мозги набекрень.       - Нет, отчего же. Когда и говорить?.. - сказал Жунь Юй.       - Но о чем тебе говорить, - Сюй попытался успокоить больного, но тот хотел высказаться. И Сюй Фэн услышал всё о том, как Жунь Юй узнал о находившейся волшебным образом всю жизнь внутри Цзинь Ми особенной пилюле.       - Я был как в бреду, - сказал брат, и он пылал, как феникс. - Не помню, как я встал, но я ее сделал, по записям. И оказалось, что она уже есть у Цзинь Ми - я потянул, и достал старую. Тогда я понял, почему она дала согласие. Ей было все равно. Но она разрушилась, и вот она полюбила тебя. Что ж - лучший выход. Зачем ты ее отобрал?       Сюй Фэн, теряя нить речи брата, понял вопрос так, что Феникс отобрал Цзинь Ми. Этот вопрос брату следовало запить снотворным, и он потянулся за ним к столу. Но Жунь Юй внятно продолжил:       - Я перестал бы чувствовать. Ты мог делать что угодно, мне стало бы все равно - но ты отнял.       - Я думал, это яд! - вскрикнул Сюй Фэн. - Это лотос, я его учуял.       - Лотос осеннего сбора. Яд. Он и есть та пилюля. Мало лотоса - бесчувствие. Много - мгновенная смерть.       Сюй Фэн, у которого с вечера был в глазах песок, вдруг ощутил песок влажным и понял, что больше не может это выдержать. Он начал рвать завязки на бинтах, развязывать и рвать. Жунь Юй молчал.       - Снимай, у тебя правая здоровая, помоги мне, - злыми слезами плакал Феникс, - убирай бинты, я не могу больше...       Они оба отвернули кипячёные полосы хлопка, и Сюй Фэн, давясь слезами, плакал над ранами и шрамами. Он не знал, вправду ли его слезы могут помочь. Да ведь, наверно, не в человеческом облике он должен быть для этого? Сюй Фэн скинул одеяло. С зудом вдоль лопаток и по всей средней части хребта, с треском, шелестом выпустил крыло, другое, задел слева что-то вдоль стены, там покатилось и разлилось что-то.       - Цзинь завтра ругаться будет, - сказали оба в голос.       Справа был простор, и феникс обнял лежащее горячее тело дракона. Всей одежды были на нем - болтавшиеся бинты. Феникс падал и вновь взлетал, вися в воздухе, и слезы катились по шее Жунь Юя, но феникс помнил, что главная беда сегодня - слева на боку, и поднимал головой руку Жунь Юя, и падал на ледяной ожог лицом, стараясь не задеть клювом. Левая рука Юя, откинутая вбок, кончиками пальцев касалась длинных кроющих крыло перьев, плотных, почти без пуха под ними. Пух был на груди и животе. «Как шелк», подумал Юй, и от этого шелка его уносило туда, где нет мыслей.       Феникс плакал и не знал, будет ли толк в его плаче. Когда иссякли слёзы, он повернул голову и увидел белый мерцающий хвост... Может, ему лучше, подумал он и вспомнил, как в древней книге спокойно повествовали о том, что и при смерти дракон тоже принимает истинный облик.       Феникс закричал и поднялся. Жунь Юй поднял голову. На шее облетал струп, виднелась молодая розовая кожа. Феникс заклекотал: Юй стал драконом до пояса, он поднимал руки к его крыльям.       Феникс вновь ругался, по-птичьи, возмущался, что их родили в одной семье, да притом одного пола. Хвост феникса завивался на концах перьев кольцами. Жунь смотрел беспомощно, никаких карманов на его брюхе не было видно. Белый перламутр заворачивался вокруг феникса, и алая птица плакала надо всем Жунь Юем подряд. Дождь за стенами, бывший неслышным, ударил градом по кровле и стёклам. Сейчас Феникс видел, кто и как оставил на теле под ним следы истязаний. Он знал даты, имена, слышал выкрикнутые слова. Знал, кто, знал, за что. Он понял и то, что всё забудет, как только перестанет быть птицей. Как только выплачет всю лечебную влагу. Плакал и о матери дракона, самыми злыми, отчаянными слезами стыда за своих родителей.       На груди дракона, на месте, где был круглый спил, Феникс клювом поддевал края круга. Но Дракон мотал головой: больно, и Феникс отстал от спила. Дракон изгибал шею, на шее вилась голая полоска белой замши. Феникс капнул последние слезы - и они потекли по белой изогнутой полоске, как по руслу реки.       Жунь Юй неловко руками прижал его к себе, и вместо слез Феникс, как древо по весне, почуял в себе движение энергий, в которых не было смысла. Жунь Юй, весь в крупных каплях пота и радужных слезах Феникса, тихонько вползал в шкуру - руки, торс, всё стало туловищем дракона. Крыльев у него не было.       Жунь Юй исчез: лицо стало мордой, рожки показались и зарылись в перья Феникса на его шее. Там, где у Жунь Юя был свежий шрам - были молоденькие, мягкие чешуйки, светлые, размером с детский ноготок, толщиной с пленку под скорлупой яйца. Феникс крикнул и бросился на брюхо дракона, вспомнив, что он феникс и так надо. Феникс упал на белое сказочное мерцание, накрыл, сколько хватило перьев, крылами и веерным хвостом то существо, которое могло больше никогда, никогда себя не явить. Надо было его задержать, вжаться горячим телом в изгибы и плавники. Он вцепился когтями в хвост, но дракон не ощутил когтей своей броней. Преображенный, дракон был теплым: жар, казалось, с каждой минутой весь уходил в фениксовы перья, в свою стихию. Еще слабый, дракон перегнул шею на спину феникса, притянув к себе совсем.       Цзинь Ми, в первый раз сама выпившая снотворное, спала вдалеке сном ребенка.       Шуршание перьев и скрежет чешуек наполняли шелестом дворец, будто дождь шел с потолка. Дракон, так и не поняв природы фениксов, не отпускал феникса. Он понял другое: за каждое его перышко он отдал бы свою кровь по капле… Дрожь пробежала по дракону: от холода? От вновь нападавшего жара? Чешуйки под пухом феникса раскрывались и защемляли пух, тянули его, от чего фениксу хотелось тянуться вместе с пухом. Вместе с чешуйками поднималось ощущение счастья, не похожее ни на что, когда дракон был в теле человека. Рожки светились во тьме синим; вокруг крыльев, тела, хвоста феникса был ровный тонкий карнеоловый ореол. Плавники дракона появились и расправились, ими он смог разглаживать пуховинки; тупые коготки на маленьких лапах то царапали собственные бока, то хватали и зажимали попадавшиеся длинные маховые перья.       Крылья грели лучше одеяла. Дрожь унялась и чешуйки опустились. Существа в центре зала замерли, лишь пух щекотал чешуйки. Прохладная кровь дракона и горячая кровь феникса были наполовину одинаковы, как реки из одного горного озера, их разделяла только кожа, как полоска земли разделяет реки. Быстрый ток крови феникса чуть замедлился, медленный дракона чуть ускорился, сознание обоих ушло в серебряные потоки Млечного пути, неразличимого за небесными водами, и он долго баюкал их обоих.       Мирозданию был угоден их сон, полный взаимного притяжения. Где-то за ночными тучами возникли две маленькие шарообразные галактики в созвездии Дракона на Млечном пути и в созвездии Феникса.       Шли часы. Жунь Юй, разметав волосы, во сне подтянул одеяло. Феникс, как будто кланялся кому-то, лежал ниц, сползя наполовину. Жунь Юй в дремоте втянул под одеяло ханьфу, валявшееся на полу, завернулся. Тонкой прохладной рукой завернул Сюй Фэна простыней: горячекожий, одеяло он бы скинул. Темнота скрывала подробности. Темноты оставалось ещё на четыре часа. Примечания. Карнеол – красный сердолик. Карликовые галактики в созвездии Дракона на Млечном пути и в созвездии Феникса существуют. Млечный путь по-китайски - Серебряная река.