История одного портрета

А в Вознесенском Юра был несколько удивлен внезапным отъездом Николая Николаевича, который, не говоря ни слова, вышел из библиотеки и спешно куда-то направился. Это было совершенно не в правилах Новосельского, который обыкновенно достаточно обстоятельно собирался куда-либо и обязательно говорил Георгию, куда намеревается поехать. Тем более, он никуда не уезжал настолько поздно. Юноша расспросил лакея и кое-кого из дворни, но никто не мог ему сказать ничего определенного. Накинув плащ, он задумчиво прогуливался по въездной аллее, слушал, как шуршат у него под ногами опавшие листья, а на душе у него было тревожно и тоскливо. Вдруг вдали послышался топот копыт, и Юра стал вглядываться в темноту, пытаясь понять, кому принадлежит экипаж. Узнав коляску Новосельского, Юра облегченно вздохнул и направился в дом. Он почему-то не хотел показывать графу, как волновался и переживал за него. Наутро Корецкий поднялся ни свет, ни заря, хотя обыкновенно спал крепким молодым сном почти до полудня. Он тихо вышел из комнаты и направился на кухню, намереваясь разжиться там чем-нибудь съедобным, ведь до завтрака оставалось еще порядочно времени. Осторожно ступая по коридору, он подошел к двери кухни и остановился, услышав доносящиеся оттуда голоса лакея и кучера. Он надеялся, что в кухне никого кроме повара, который уже не раз выручал Юру в неурочные часы. И теперь, стоя под дверью, юноша раздумывал, что окажется сильнее: его голод или правила приличия, которые он нарушит, ибо не пристало ему забегать в кухню, как дворовому мальчишке, выпрашивая кусок хлеба с мясом. Голод оказался сильнее, и Юра все-таки решился войти, как вдруг из-за двери донесся жиденький тенорок лакея: - Так что, Степан, снова графа к полюбовнику возил? А я уж думал, прошла у их сиятельства эта блажь. Юра так и замер, услышав эти слова. - Возил, - степенно ответствовал кучер. - Да и то сказать, отчего бы не поехать, дело молодое, сколько он ждал, ведь с самых Петровок не ездил. - Ну да, ну да, - согласно поддакнул лакей, - почитай полгода прошло. Видать, не хотел молодого барина одного надолго оставлять, а сейчас Георгий Васильевич попривык у нас, так что, Степан, скоро снова будешь барина катать в город. Юра не видел, но мог поклясться, что на лице Гаврилы при этих словах явно появилась скабрезная ухмылочка, и внезапно хорошее настроение испарилось как роса в жаркий день, а терзавший его голод пропал без следа. Корецкий развернулся и на цыпочках отошел от двери, молясь, чтобы никому в голову не пришло выйти из кухни и обнаружить его в столь конфузном положении. Вбежав в свою комнату, он ничком бросился на кровать, пытаясь разобраться в противоречивых эмоциях, охвативших его после подслушанного разговора. Это было так сложно, что какое-то время Юра лежал, позволяя мыслям течь самим по себе, но потом его охватила такая тоска, что на глаза невольно навернулись слезы. Он встал, подошел к окну и, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на занимающийся рассвет. Корецкий понимал, что чувствует к Николаю Николаевичу отнюдь неподобающие его статусу и полу чувства. Юра ощущал с Новосельским ту близость и единение душ, когда без слов понимаешь друг друга, ему нравилось с ним разговаривать, музицировать, заниматься делами, просто находиться рядом, сердце юноши всегда переполнялось счастливой радостью от его присутствия. Его влекло к графу, и не только душевно, но и физически, Георгий вспоминал мимолетное прикосновение мягких губ Николая в день празднования его рождения, каждый раз при этом воспоминании юноша чувствовал, как его тело опаляет огонь желания, он понял, что хочет прикасаться к мужчине, трогать его, обнимать, хочет еще раз пережить те чудесные ощущения, которые испытал во время этого поцелуя. Он хотел и большего, но боялся себе в этом признаться, и только теперь, когда действительность так грубо ворвалась в его мечты, он понял, что Николай взрослый мужчина со своими потребностями и, к сожалению, Юра явно не входит в сферу его интересов в этом плане. Но, ведь граф и не подозревает о его чувствах, - подскочил на кровати в волнении Юра. Николай Николаевич наверняка думает, что юноша чувствует к нему одну только благодарность за его добрый поступок. Юрий подумал, что надо как-то намекнуть Николаю о том, что он его любит. Корецкий вздрогнул. Он впервые назвал переполнявшее его чувство любовью. Хотя он и раньше это понимал, но впервые произнесенное, даже мысленно, столь значимое и волнительное слово, заставило его сердце беспокойно забиться. Итак, следовало придумать план, как дать понять Николаю о своих чувствах. Юра покусывал губу и напряженно думал о том, как бы он сам хотел, чтобы ему признались в любви, но ничего подходящего в голову не приходило. Внезапно, его осенила замечательная, как ему показалось, мысль и юноша, решительно тряхнув головой (скорее всего он ничем не хуже неизвестного любовника Новосельского, к которому юноша заочно чувствовал враждебность и антипатию), собрался осуществить свой план сегодня же вечером. Библиотека в Вознесенском была великолепна: очень богатая, прекрасно подобранная, она занимала все стены комнаты сверху донизу, до самого потолка, который был высотой почти три метра. Для того, чтобы достать книги с верхних полок, использовали стремянку, но иной раз, когда не хотелось перетаскивать ее с места на место, Георгий становился на табуретку и доставал нужные книги. Как обычно в этот вечер Николай Николаевич восседал в кресле у камина и перечитывал Метаморфозы Овидия, а Юра же, взгромоздясь на табурет, рылся в полках, просматривая подшивки журналов. Внезапно он покачнулся и, потеряв равновесие, вскрикнул. В ту же секунду Новосельский, отшвырнув книгу, бросился к нему и протянул руки, желая помочь оступившемуся юноше вернуть равновесие, но тот почти что рухнул со своей неустойчивой опоры прямо в объятия графа. Николай был настолько растерян, что не сразу понял, что Юра уже не нуждается в его поддержке, и продолжал придерживать его за талию, в то время как Корецкий вроде как случайно положил руки опекуну на плечи и прильнул к нему. Игнорировать столь явные попытки близких отношений Новосельский уже не мог и попытался мягко убрать руки юноши, все еще предполагая, что тот до сих пор не может оправиться от потрясения и не понимает, что ему больше ничего не угрожает. - Георгий, будь мужественным, опасность миновала, и ты твердо стоишь на ногах, - попытался обратить все в шутку Николай, начиная немного нервничать из-за странного поведения молодого воспитанника. А тот не только не убрал руки, но вполне сознательно обнял мужчину за плечи и зашептал: - Я люблю Вас, Николай Николаевич, не отталкивайте меня! Я так Вас люблю! Я могу составить Ваше счастье… Пожалуйста, позвольте… Вы можете меня полюбить, я знаю…- в конце Юра уже невнятно что-то бормотал, пытаясь одновременно бороться против отталкивающих его рук, судорожно сжимая в объятиях Новосельского. Никак не ожидая такого напора, граф на мгновение даже растерялся и этого хватило, чтобы юноша неловко ткнулся губами в его губы, которые были почти на одном уровне, и неумело прижался к ним. Тут терпение Николая окончательно истощилось, он решительным движением оттолкнул от себя Юру, и уже развернулся, чтобы выйти из библиотеки, но его остановил дрожащий от обиды и еле сдерживаемых слез голос Корецкого: - Почему Вы так со мной поступаете? Я действительно Вас люблю, а Вы… Я настолько омерзительный, что ко мне противно прикоснуться? Я же знаю, то, что я мужчина, Вас не остановило бы. - Если мне нравятся мужчины, - отчеканил Новосельский, - это не значит, что мне должны нравиться Вы. В ярости он стал называть Юру на «Вы», что свидетельствовало о его крайнем раздражении и недовольстве. - То, что Вы мне предлагаете, совершенно неприемлемо! Я Ваш опекун, Вы должны это помнить. Я очень недоволен тем, что Вы так забылись, надеюсь, этого больше не повторится. С этими словами Николай, развернулся и, не глядя на Георгия, который провожал его остановившимся и потерянным взглядом, вышел из комнаты. Юноша пребывал в таких растерзанных чувствах, что готов был сквозь землю провалиться от стыда и обиды, и не найдя иного способа выплеснуть свою горечь, что есть силы хватил о решетку камина бокал Николая Николаевича, стоявший на столике. Потом бросился к себе в комнату и, глядя сухими глазами в ночную осеннюю темень, пообещал, что сделает все возможное, чтобы выбросить из головы и вытравить из сердца эту ненужную Новосельскому любовь. А главный виновник его расстроенных чувств сидел в темной комнате, забыв зажечь свечу, и, сгорая от нежности и жалости к Юре, вспоминал прикосновение его мягких бархатных губ. «Прости, мой мальчик, я не мог поступить иначе, - мысленно оправдывался Николай. - Я должен был заставить себя возненавидеть, иначе бы у тебя осталась надежда, а еще одной такой сцены я не выдержу». Мужчина понимал, что если Корецкий снова к нему прикоснется, то все строгие принципы графа полетят в тартарары, он просто не сможет ему не ответить. Потому что, кажется, первый раз по-настоящему влюбился.