История одного портрета

Так прошло три унылых дня, Юра либо старался находиться в своей комнате, либо брал Фартового и скакал полями. Прекратились посиделки в библиотеке и совместное музицирование. Лакей жаловался повару, что на барина стало тяжело угодить, всегда пребывавший в ровном расположении духа, Новосельский нынче стал беспричинно резок, придирчив и требователен сверх меры. Бросив все хлопоты по хозяйству на управляющего, он все больше сидел в одиночестве в библиотеке. Георгий, наконец, решил заняться каким-то новым делом и попробовать порисовать, благо, в доме было великое множество художественных принадлежностей: загрунтованные холсты, кипы бумаги, карандаши, масляные краски, кисти, тушь, уголь и сангина. Он решил попробовать себя в рисунке углем и направился в кабинет Николая Николаевича, где хранились материалы для рисования. Юрию разрешалось заходить в кабинет, но все же он с опаской открыл дверь в комнату, распахнул бюро и стал выбирать бумагу. Внезапно листы выскользнули из его рук и рассыпались по полу. Корецкй стал лихорадочно их собирать, думая только о том, чтобы в кабинет в этот момент не вошел опекун. Внезапно он застыл на месте, увидев среди чистых листов бумаги свои портреты. Георгий осторожно поднял эти рисунки. Вот он в библиотеке за столиком пишет стихи, вот верхом на своем кауром, сидит на лавке в кленовой аллее, смотрит внимательно на огонь в камине… Несомненно, это была рука Новосельского, Юра столько раз видел его картины, что мог безошибочно определить авторство. Но, что все это могло означать? В голове Корецкого закружился хоровод невероятных идей и предположений, из которых в конце концов юноша выделил главное: он не так безразличен Николаю Николаевичу, как тот хотел показать ему. И тут, как в какой-нибудь второсортной пьеске, в дверях показался Новосельский. Вначале он нахмурился, увидев в кабинете воспитанника, но, что находится у того в руках, граф замер, взгляд его на миг вспыхнул огнем и тут же сделался равнодушным. - Вы столько раз рисовали меня, - растерянно перебирая эскизы, произнес, наконец, Юра, - столько раз... И даже в обнаженном виде. При виде этого рисунка щеки молодого человека вспыхнули алым, и он быстро засунул портрет в стопку рисунков. Георгий никак не мог придумать каких-то правильных слов, чтобы дать понять Новосельскому, что осуждает его обман, упрекнуть за то, что тот так резко оттолкнул его, когда юноша пытался рассказать о своих чувствах. И потому замолчал и только укоризненным взглядом пытался дать понять мужчине о своей обиде. Николай не смог смотреть серые глаза Юрия, которые были полны упрека и грусти, и потому покаянно опустил голову. Но потом понял, что нужно объясниться, иначе у юноши так и останется эта рана в душе на всю жизнь. - Пойми, Юра, - через силу начал Новосельский, - я нахожусь в очень сложном и щекотливом положении, когда не могу дать волю своим чувствам. Ты намного младше меня, к тому же находишься под моей опекой. Я не могу… -Да Вы трус! – перебивая его, закричал Корецкий, - самый настоящий трус! Он с отчаянием выкрикивал эти слова прямо в лицо Николаю, понимая, что тот может его ударить, может вообще выгнать из дома, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел, наконец, высказать все, что его мучило эти дни, всю свою обиду и горечь. - Вы просто боитесь решиться на смелый поступок, боитесь преступить правила и создать себе сложности. Вы скучный рациональный сухарь, даже в любви все рассчитали и Вам наплевать на меня и на мои чувства. Вы и не любили, наверное, никогда, все, что Вы чувствуете, только пошлая заурядная похоть. Лицо Николая стала заливать смертельная бледность, глаза застыли темными льдинками, а губы сжались в тонкую полосу, и Юра понял, что он только что смертельно оскорбил графа. Не помня себя от ужаса, и уже сожалея о том, что был столь грубым, он как ошпаренный выскочил из кабинета, понесся по коридору и выскочил на улицу. Затем не разбирая дороги побежал куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома и от своего позора. Очнулся он только на берегу Тихвинки, тяжело дыша и не понимая, что ему дальше делать. Выскочил он без башлыка и мехового плаща, в то время как мороз стоял уже вполне ноябрьский и довольно ощутимо пощипывал голые уши и пробирался под сюртук. Корецкий увидел, как со стороны усадьбы к нему бегут две фигурки, и, не желая возвращаться к опекуну, припустил дальше, решив добежать до дома лесника и там переждать какое-то время, пока Новосельский перестанет гневаться. Бежать пришлось через речку, потому что к мосту Георгий не успел бы добежать раньше своих преследователей, и уже подбегая к середине, он вдруг почувствовал треск и понял, что погружается в воду. Ледостав прошел совсем недавно, и ненадежный ноябрьский ледок не выдержал его тяжести. Юра взмахнул руками, но провалился уже по шею. И вдруг его сознание стало спокойным и ясным. Он подумал, что возможно, это лучший вариант, потому что ничего хорошего его в жизни уже не ждет. Дома нет, родителей нет, состояния нет, его любовь отвергли, Николай Николаевич никогда не простит его, и скорее всего, откажется от опекунства. С этими мыслями юноша полностью погрузился в воду и, на краю уже меркнущего сознания, ему послышался голос Леньки, хотя слов было уже не разобрать. Очнулся Корецкий в своей комнате. Не понимая, как он здесь оказался, Юра попытался приподняться, но от сильной слабости тут же рухнул на кровать. Дремавшая у его постели Агафья Петровна тотчас бодро подскочила к нему: - Слава Богородице, очнулся, касатик мой! Радость-то какая! Вот теперь, Георгий Васильевич, и на поправку пойдете. Сейчас только доложу его сиятельству, что Вы очнулись. Вот радость-то ему будет! И с этими словами старушка выскочила за дверь, и юноша остался один. Но, вскоре в комнату тихо вошел Николай Николаевич и с необычайно мягким и заботливым выражением лица присел у его кровати. - Ну что, Юра, очнулся? – приветливо проговорил опекун, осторожно проведя рукой по его волосам, - что ж ты нас так пугаешь? Зачем ты убежал на реку, ведь лед совсем тонкий был! Юноша не ожидал такого ласкового обращения, особенно после того, что наговорил Николаю Николаевичу, к тому же он не знал, что ответить, поэтому смущенно вздохнул и, через некоторое время, наконец, покаянно произнес: - Простите меня, Николай Николаевич, я очень глупо себя вел и принес Вам столько хлопот. Он не поднимал на опекуна глаз, в самом деле раскаиваясь, что наговорил ему столько обидных и оскорбительных слов. Георгий готов был понести справедливое наказание, но, опекун, казалось, обо всем забыл: - Перестань, друг мой, не будем вспоминать о худом. Оба мы вели себя не лучшим образом, поэтому давай обо всем забудем. - Значит, Вы меня простили, - чуть привставая на кровати, радостно проговорил Юра. Новосельский вдруг прерывисто вздохнул и, уткнувшись в волосы воспитанника носом, зашептал: - Я так боялся тебя потерять, что все придуманные мною запреты перестали для меня что-либо значить. Я терзался, что так обидел тебя, и, если бы ты не выздоровел, я до конца жизни упрекал бы себя в жестокосердии и в том, что последними твоими чувствами ко мне были боль и обида. Но, слава Создателю, ты жив, и я никогда больше не огорчу тебя. Георгий наслаждался неожиданной и приятной лаской, он не мог видеть, как мужчина терзается и корит себя, поэтому решил отвлечь его, переменив тему разговора: - А как я здесь оказался, Николай Николаевич? Ничего не помню. - Тебя вытащил Леонтий. Он как раз поехал за хворостом, увидел, как ты ушел под лед, и поспешил к тебе. Чудом, сам провалившись в полынью, он смог выволочь тебя на мелководье, а там подоспела дворня и на его санях быстро довезли вас до дома. - И как он, как Ленька? – взволнованно спросил Юрий, сев на кровати и подавшись вперед. - Он тоже заболел? - Нет, не волнуйся, с ним все в порядке, он пробыл в ледяной воде намного меньше, чем ты, его растерли водкой у печи, тут же затопили баню, пропарили и дали лечебную настойку. Утром проснулся совершенно здоровым и бодрым. - Слава Богу! – тихо прошептал Корецкий, затем громче добавил. - Я так благодарен ему, что он меня спас. А можно ли ему прийти ко мне, я хотел бы поблагодарить Леню. - Обязательно придет! Как только ты окрепнешь, чтобы можно было выдержать напор этого жизнелюбивого и энергичного юноши, - усмехнулся граф. - А пока что я выразил ему свою искреннюю благодарность за твое спасение и как мог, наградил его, хотя, думаю, он так привязан к тебе и так рад тому, что вытащил тебя из реки, что одно это заставило бы его быть счастливым. Георгий радостно заулыбался: - Спасибо Вам! Вы сделали то, что я сам бы желал совершить, будь у меня такая возможность. Могу ли я узнать, как именно Вы отблагодарили Леню? - Разумеется. Ты же знал, что он собирался жениться, как только войдет в возраст и заработает средства для обеспечения семьи. Восемнадцать ему исполнилось два дня назад… - Как, два дня назад, - в волнении перебил графа Корецкий, - ведь его день рождения должен быть только завтра. - Ты три дня пролежал без сознания, - признался Николай, - я не хотел тебя тревожить и говорить об этом сразу, но сейчас вижу, что ты вполне хорошо себя чувствуешь, чтобы узнать об этом. Главное, что все благополучно закончилось, ты пришел в себя и, как сказал доктор, опасность миновала. Юра не думал, что заболел настолько серьезно и мог только представить, как волновался опекун. Снова он мысленно корил себя за ту вспышку, которая привела к столь драматичным событиям, но, Николай, словно почувствовав его состояние, продолжил рассказ и отвлек Юру от горестных мыслей. - Да, Леонтию уже исполнилось восемнадцать, и я немного помог ему с обзаведением, чтобы он как можно быстрее мог жениться на Алене. Свадьбу решили играть на Зимний мясоед, - Новосельский вдруг лукаво улыбнулся и подмигнул Юре, - а пока что Леня будет обустраивать свой дом, куда приведет молодую. - Я так рад, что Вы так достойно отблагодарили Леню! Так, как я сам бы сделал. Юра облегченно вздохнул, и внезапно почувствовав слабость, откинулся обратно на подушки и закашлялся. Новосельский тут же заволновался и заботливо дотронулся рукой до его лба. - Давай-ка, голубь мой, ты сейчас отдохнешь, а то неровен час, утомишься разговором и вновь в беспамятство впадешь. Сейчас позову Агафью, она тебе грудь разотрет чем надо, да и мне пора... - Нет-нет, Николай Николаевич, не уходите, - судорожно вцепился в его руку юноша, - побудьте со мной еще немного. - Ну что же, раз ты так просишь… Только изволь все-таки принять лечение, сейчас я сам тебя разотру. Новосельский взял одну из склянок, стоявших на прикроватном столике и, понюхав содержимое, решительно зачерпнул его рукой. Второй рукой он помог Юре приподнять рубаху и медленными плавными движениями стал втирать в кожу мазь. Его мягкая рука скользила по всей груди от ключиц до живота, осторожно огибая соски и задерживаясь у верхней части легких, большой палец нежно двигался по ключичной ямке, а пальцы мягко гладили, размазывая по коже притирание. Корецкий почувствовал, как прикосновения руки Николая отзываются сладкой волной внизу живота, и растерянно посмотрел на графа. Тот выглядел необычайно открытым и взволнованным: его глаза ярко сияли, щеки пылали румянцем, губы приоткрылись и тяжелое дыхание срывалось с них. Николай, действительно, держался из последних сил. Он не думал, что обычная медицинская процедура заставит его почувствовать такое возбуждение. Никакие любовные игры с Полем не давали Новосельскому и десятой доли такого восторга и упоения, какие он ощущал сейчас, только лишь прикасаясь к обнаженной коже Юры. Он понимал, что если сейчас не остановится, то не сможет поручиться за последствия. Поэтому осторожно отнял руку от груди тяжело вздохнувшего юноши и глядя ему в глаза прошептал: - Я люблю тебя, Юра! Если ты захочешь, я могу продолжить, но не сейчас. Давай дождемся твоего восемнадцатилетия, раньше мне не позволяет совесть и достоинство. Дальше он не мог продолжить, потому что Корецкий притянул его голову к себе и прерывающимся от волнения голосом произнес: - Я люблю Вас, люблю… Я так счастлив… Больше говорить он не мог из-за сдавившего его горло спазма, только осторожно, боясь поверить в то, что может это делать, перебирал дрожащими пальцами темные пряди длинных волос Николая, который гладил его по щеке, а потом прижался губами к виску. Через некоторое время, успокоившись, Новосельский встал с кровати и улыбаясь напомнил: - Только прошу тебя, Юра, до твоего дня рождения держи себя в руках, потому что за двоих я не справлюсь. Георгий согласно кивнул, решив все ж попытать счастья: - Могу ли я просить Вас выполнить одно мое желание? Юноша так горячо и взволнованно смотрел на графа, что тот без слов понял его просьбу и, наклонившись к Юре, мягко прикоснулся к его губам. Тот словно ждал этого, обхватив Николая за шею, подался вперед и прижался к его губам так сильно как мог. Они оба почувствовали огонь, вспыхнувший друг в друге, и не могли прервать жаркий и нежный поцелуй. Мужчина понял, что у Юры это первый опыт такого рода, но дальше ни о чем думать не мог, полностью отдавшись невероятным эмоциям, которые пробуждал у него юноша, и просто наслаждался его близостью и ощущением горячих ласковых губ под своими губами. Вскоре, Новосельский понял, что Юра очень талантливый ученик, интуитивно он повторял движения графа и вскоре сам перехватил инициативу, и Николай вовсе потерялся под его лихорадочным и жарким напором. Когда Николай все же смог взять себя в руки и поднял голову, он потерялся в волнах любви и обожания, которыми лучились серые Юрины глаза, и понял, что правильно поступил, уступив просьбе юноши, чего и сам хотел невероятно, но мысленно считал это уступкой своей слабости. Он тепло улыбнулся и ласково потрепал Георгия по взлохмаченной шевелюре: - Только теперь, молодой человек, придется нам обоим запастись терпением на три месяца. Мне было бы приятно, если бы ты понял меня и согласился уважать мои принципы. Юра согласно кивнул, понимая, что он и так получил больше, чем воображал и о чем мог мечтать еще недавно. К тому же, болезнь давала о себе знать и он, улыбнувшись на прощание Николаю, не заметил, как погрузился в сон, а тот еще какое-то время с нежностью смотрел на юношу, а потом осторожно вышел за дверь. Корецкий не догадывался, чему обязан столь внезапным изменениям в отношении к нему Николая Николаевича. Дело было не только в переживаниях опекуна из-за болезни Юры. Пока юноша находился в забытьи, Новосельский, не находя себе места от волнения, понял, что спокойнее всего чувствует себя в комнате Юрия, он садился за стол, брал в руки вещи, которых касался Корецкий, гладил их и молился о выздоровлении своего молодого воспитанника. Перебирая предметы, лежащие на столе, Николай наткнулся на тетрадку в твердом переплете и, раскрыв ее, понял, что читает дневник Юрия. Понимая, что он поступает вопреки своим принципам, мужчина, тем не менее не смог оторваться от записей, и, прочитав несколько страниц, понял, насколько глубоким и серьезным является чувство юноши к нему. Это не могло не вызвать живейший отклик в душе Николая, и он пообещал себе, что если Юра благополучно преодолеет болезнь, то он больше не будет сопротивляться его любви и примет ее.