История одного портрета

Через месяц Георгий уже настолько поправился, что смог принимать участие в рождественских развлечениях. В сочельник, с разрешения Николая Николаевича, он с веселой ватагой молодых крестьян участвовал в колядках. Переодевались по домам и собрались у Леньки. Его, как самого веселого и задорного, обрядили козой, которая должна была танцевать перед хозяевами, отгоняя злых духов, остальные нарядились кто волком, кто скоморохом, кто цыганом, самую чернявую девушку нарядили цыганкой. Юра надел вывернутую мехом наружу доху и представился медведем. Впереди шумной толпы колядующих шел один из младших братьев Лени и, гордящийся оказанным доверием, нес большую Вифлеемскую звезду. Почти всю ночь бродили по деревне, пели колядки, собирали в мешки дары за свое представление, цыганка гадала, нищие просили милостыню, скоморохи развлекали. Под утро довольные колядующие разделили добытые продукты и деньги и отправились по домам, Корецкий отказался от своей доли, счастливый тем, что весело провел время. В Рождественскую ночь стояли на молебне в сельской церквушке, и Юру охватило особое состояние восторга и благоговения, он искренне молился за всех, а особенно за Николая Николаевича, на которого украдкой поглядывал во время службы. Тот тоже думал о Юре и благодарил Господа за то, что тот ниспослал в его жизнь ангела в утешение. Иногда их взгляды встречались, и тогда в душах обоих вспыхивали не совсем приличествующие молитвенному настроению чувства, но они только помогали почувствовать всю полноту жизни и усиливали радость от праздника. Такого счастливого Рождества ни у одного из них еще не было. На святках посыпались приглашения на балы от соседей, так что редкий вечер удавалось остаться дома. Для Юры, да и для Новосельского, это было, пожалуй, самое прекрасное время, ощущение полного всеобъемлющего счастья, какое дает взаимная любовь, счастья, для которого не нужно даже оставаться наедине, даже в толпе Юра чувствовал на себе внимательный и заботливый взгляд Николая, а когда сам смотрел на него, то нельзя было не заметить, как его глаза сияли радостью. К тому же их не покидало предчувствие чего-то еще более огромного и значительного, что ждет их впереди, и это придавало значимость и счастливое ожидание мельчайшим деталям: случайному прикосновению рук, сходству мыслей тому, как заботливо граф поправлял некоторую небрежность в одежде, которая была присуща Юре. Казалось, ничто не может омрачить их радостного настроения, но как это часто бывает, гроза грянула внезапно. В один из последних святочных дней, почти под самое Крещение Новосельский с Георгием были приглашены в Ольховое, имение старого знакомца Николая, Валериана Петровича Самарина, очень богатого помещика, который последние несколько лет жил в собственной вилле на Лазурном берегу и, соскучившись по русской зиме и рождественским праздникам, приехал провести месяц в России. Войдя в дом, Николай и Юра были поражены обилием света, роскошью украшенной по-европейски залы, блестящей толпой нарядно одетых дам и кавалеров. Празднество было затеяно с огромным размахом, приглашены были даже наместник и генерал-губернатор с женами. Навстречу гостям приятно улыбаясь вышел хозяин. Это был высокий белокурый мужчина, с несколько слащавым лицом, примерно тридцати пяти лет, говоривший только по-французски и имевший весьма куртуазные манеры. Он с радушием встретил гостей из Вознесенского, пожав руку Николаю и с интересом взглянув на Георгия: - Очень рад приветствовать в моей скромной обители столь достойного молодого человека, - внимательно рассматривая юношу, вкрадчивым голосом произнес Валериан Петрович, - я надеюсь, мы с Вами непременно подружимся. Николай нахмурился, уловив нотку откровенной заинтересованности в голосе мужчины и пожалел, что принял это приглашение и привез сюда Юру. Он ведь знал, что Валериан известный ловелас, причем, интересующийся не только женщинами, но и молоденькими юношами. Граф надеялся, что женитьба Самарина охладила его любовные порывы, но теперь он видел, что это не так. Ему становилось не по себе от откровенного взгляда, каким Валериан практически ощупывал Георгия, совершенно не стесняясь присутствия Николая. А Юрий уже радостно бежал навстречу своим приятелям, с которыми в последнее время достаточно хорошо сошелся. Николая же пригласили к ломберному столу на партию в вист. Приподнятое настроение, в котором находился последний месяц Новосельский, вдруг резко стало испаряться, он посмотрел на все сторонним взглядом и увидел, как весело Юра проводит время со своими молодыми друзьями, затевает шалости, хохочет над шутками и флиртует с барышнями, и ему вновь показалось, что он слишком стар для своего воспитанника, слишком мрачен и нелюдим для его жизнерадостного характера. Не было ли чувство Юры к нему, хотя и сильным, но временным, как это бывает в юности, похожим на летнюю грозу, которая внезапно налетает, но также быстро уходит, возникшим только из-за недоступности объекта вожделения. А как только они объяснились, юноша мог потерять к нему интерес. В довершении к своим душевным терзаниям, Николай увидел, как к Корецкому подошел Валериан и, фамильярно приобнимая за талию, зашептал ему на ухо что-то веселое, от чего на лице Юры появилась знакомая лукавая улыбка, которая так нравилась Новосельскому. Но, от того, что она предназначалась не ему, он окончательно пришел в скверное расположение духа и думал только о том, как бы поскорее вернуться домой. Наконец, настал момент, когда можно было это сделать без ущерба для правил приличия, но намного раньше, чем они обычно покидали подобные приемы. Юрий был несколько удивлен, но решил поинтересоваться причинами столь необычного поведения опекуна уже в карете. Уже прощаясь с хозяином, Николай вынужден был пережить новое испытание. Валериан смотрел на Корецкого откровенно призывным взглядом, практически раздевая его, и задержал его руку в своей намного дольше обычного, приглашая его без стеснения заглядывать в гости. Радостно улыбаясь от того, что кажется, произвел на такого важного человека довольно хорошее впечатление, Юра, как всегда, посмотрел на опекуна в ожидании одобрения своего поведения, как вдруг увидел на его лице застывшую маску горечи и отвращения. Юноша лихорадочно стал вспоминать, чем же он мог заслужить такое недовольство, и потому довольно рассеянно попрощался с Самариным, мало вслушиваясь в его речи, и поспешил выйти из гостеприимного дома, чтобы в карете попытаться объяснится с Новосельским. В карете, вопреки обыкновению, граф погрузился в молчание, хотя обыкновенно они с Корецким весело перебирали события прошедшего вечера и время в дороге проходило незаметно. Юре даже показалось, что опекун старается отсесть от него как можно дальше. Не зная за собой вины, юноша очень страдал от такого обращения и понимая, что сам Новосельский не произнесет ни слова, решился начать разговор: - Николай Николаевич, отчего Вы такой? Вы сердитесь на меня? Но за что? - Ничуть. Отчего ты вообразил себе столь странные вещи, - холодно произнес Николай, даже не повернув головы. - Но я же вижу, что-то плохое произошло. Объясните мне, почему Вы не в духе, в чем я провинился? - вскричал Юра, в отчаянии от непонятного равнодушия и безразличия, которым веяло от любимого мужчины. - Провинился? Право, мне совсем не пристало обращать внимания на такие пустяки! - с деланным смехом ответил Новосельский. - Ты юн и весел, естественно, тебя тянет к молодежи, ты преображаешься и забываешь обо мне. Как ни старался Николай говорить бесстрастно, нотка горечи и отчаяния, звучащая в его голосе, не оказалась незамеченной Юрием. - Но я люблю только Вас! - воскликнул он волнении. - Как Вы могли подумать иное. Если бы мне дали возможность, я весь вечер бы просидел возле Вас, мне так нравятся Ваши шутки, рассказы. Мне казалось невежливым отказывать знакомым в их желании беседовать со мной, либо вызывать недоумение окружающих отказом танцевать с девушками. Но, поверьте, они для меня ничего не значат. Совсем ничего. Юра перешел на жаркий шепот: - Для меня существует только один человек. Это Вы! - Корецкий полностью развернулся к Николаю и горячо схватил его за руку. Затем стянул с нее перчатку, поднес к губам и стал медленно прикасаться губами к тыльной стороне кисти. Юноша услышал прерывистый вздох Новосельского и ощутил, как, наконец, разрядилась обстановка в карете. Но, опекун не обирался сдаваться: - А как ты вел себя с Самариным, допустил настолько фамильярное обращение, что он, не дай Бог, подумает, что ты согласишься ответить на его заигрывания, - ворчливо стал пенять Георгию на его поведение, уже немного успокоившийся Николай. Юноша поднял глаза, прервав свое увлекательное занятие и удивленно посмотрел на мужчину, затем фыркнул и, не удержавшись, зашелся смехом, откинувшись на спинку сиденья: - А я-то, я-то старался ему угодить, думал, что этим заслужу Вашу похвалу, за свое примерное поведение! Николай не выдержал и тоже присоединился к смеху воспитанника. Но, через минуту все же посерьезнел: - Юра, ты еще очень молод и неопытен, поэтому, пожалуйста будь немного внимательней и строже, не допускай с собой такого бесцеремонного общения, иначе тебя поймут превратно и твоей репутации будет нанесен сильный ущерб. Корецкий понимающе кивнул, соглашаясь с доводами опекуна и сознавая, что тот заботится о нем и переживает за его будущее. И огромная любовь к Новосельскому, смешанная с облегчением от того, что разрешилась эта тягостная ситуация, побудили его рискнуть и нарушить слово, которое он дал графу месяц назад во время их объяснения. Юра потянулся к мужчине и, обхватив его за шею, приблизил свое лицо к нему и осторожно дотронулся до его губ. Он боялся, что Николай Николаевич оттолкнет его, и никак не ожидал столь бурного и эмоционального отклика. Новосельский буквально впился в его губы, то медленно и тягуче лаская их, то быстро-быстро проводя кончиком языка по ним и заставляя Юру почти терять сознание от возбуждения. Внезапно Николай откинулся на спинку и, тяжело дыша, попытался удержать юношу на месте, когда тот потянулся к нему: - Нет, мы не должны, мы не можем нарушить обещание. Нельзя, Юра! Но, Корецкий его не слышал, он только мотал головой и умоляюще смотрел на графа: - Пожалуйста... Я уже не могу... Можно сейчас, только один раз... Прошу Вас...тебя…Николай... И стал как теленок тыкаться губами в лицо мужчины, целуя его лоб, щеки, скулу, моля о продолжении. Николай не отвечал, но и не отталкивал, внутри него все полыхнуло от того, что Юра назвал его по имени. Тогда Георгий решился на отчаянный шаг, сбросив шубу на пол, он уселся на нее у ног графа, распахнул полы его дохи и неверными пальцами стал расстегивать пуговицы на брюках, до смерти боясь, что Николай сейчас отстранит его. Но, Новосельский от неожиданности даже не понял, что Юра имеет вполне конкретные намерения, потому немного запоздал с реакцией, а когда почувствовал, как его возбужденной плоти легко касается шелковистый язык, то возражать против Юриного экспромта было выше его сил. Юра же оцепенел. В самых смелых фантазиях он и не помышлял о таком. Он замер от волнения, завидев в прорехе ткани, которую сам же и сотворил, доказательство, что он желанен. Николай Николаевич любил его и жаждал, как бы ни пытался это скрыть, - вот тому прямое подтверждение. Он неумело обхватил его губами, сердце забилось в бешеном ритме, а возбуждение накрыло с головой, когда он услышал сверху легкий вздох, почувствовав пальцы, невесомо ведущие по мягким волосам. Николай Николаевич дозволяет ему, вот теперь, сейчас ему можно все, и Юра с готовностью пропустил Николая глубже. Очень мягко и бережно Георгий проводил губами по коже, все глубже захватывая, все быстрее двигаясь и все сильнее сжимая губами напряженный орган. Николай понимал, что он долго не выдержит столь активной и старательной атаки, даже при всем своем опыте, он никогда не получал столь ярких и восхитительных впечатлений, и даже не представлял, что Георгий может быть столь нежным, а его губы, казалось, были созданы для такой ласки. Вдруг, во время особо сильного сотрясения кареты, его орган проник глубже в рот юноши и этого оказалось достаточно, чтобы граф потерял остатки самообладания и полностью отдался жаркой волне удовольствия, которая растекалась по всему телу и заставляла его крупно вздрагивать в такт толчкам. Юра поражался мягкости атласной кожи и твердости, единственной причиной которой являлся сейчас он сам, гладкости головки, горьковатому вкусу его возлюбленного. Он думал, что мог бы просидеть так целую вечность, растворившись в движениях вперед-назад, загребая пригоршнями колючую ткань, прятавшую бедра Николая, и чувствуя, как с каждым покачиванием его собственное сердце разрастается от невыразимой, необозримой любви, и внутренности скручивает восторгом плотнее и плотнее. Он знал, что все делает правильно, что Николаю Николаевичу нравится, что тот прикусывает костяшки пальцев и отчаянно старается не выкрикнуть его имя, не выдать их. Но все закончилось слишком быстро — дурацкой канавой, или кочкой, или корнем. Мгновение, и Николай оказался слишком глубоко, глубже, чем оторопевший Юра мог вообразить, вызвав небольшой приступ удушья. Корецкий немного закашлялся. А мужчина обрушился на него со стоном сверху, дрожа, прижимаясь и обнимая. Никогда еще Николай не испытывал столь полного и всеобъемлющего восторга и удовольствия. Несколько секунд он был не в силах пошевелиться, потом отстранился, с нежностью заглянул в шальные с поволокой глаза, заключил милое лицо в ладони, ласково погладил большими пальцами его скулы, после приник губами к распухшему, горчащему его, Николая, вкусом рту, стараясь передать в поцелуе всю свою любовь и благодарность. А после, резко поднял размякшего юношу, усадил рядом и стал спешно расстегивать его фрак, манишку, чтобы добраться до молочной кожи, медленно гладил и целовал ее, время от времени задевая языком напрягшиеся соски. — Не надо, пожалуйста, — умоляюще прошептал Юра. — Я уже не могу... Я не выдержу... И тогда его прекрасный, строгий попечитель, граф Николай Николаевич Новосельский, рухнул перед Георгием на колени и, вторя его примеру принялся трясущимися руками за брюки. А когда Корецкий охнул, понимая наконец, что именно с ним сейчас произойдет, граф рванул завязки нижнего белья, приняв вздох за просьбу управляться поскорее. И только когда заалевший член предстал перед Николаем Николаевичем, юноша почувствовал, насколько жаждал ласки сам. Первый укол стыда исчез без остатка, стоило Новосельскому обхватить его губами, и Юра тут же излился ему в рот, отчаянно вцепившись в плечи мужчины, глухо застонав. Слезы брызнули сами от полноты чувств, и Николай бросился сцеловывать их, прижимая теснее своего любимого. Через несколько минут, уже приведенный в порядок, и немного отдышавшийся Юрий сидел рядом с Новосельским, прислонившись к его плечу и довольно улыбался, а тот пытаясь сделать строгие глаза вопрошал его о том, где это столь молодой и невинный юноша научился подобным штукам. Услышав в ответ, что некоторые личные книги опекуну хорошо бы прятать более тщательно, не выдержал и захохотал, думая о том, что его план по обучению Юры премудростям мужской любви вполне удался, главное, оставить на видном месте нужную книгу. Он обнял Георгия, и они смотрели в окно экипажа, на показавшиеся вдали факелы, с которым их встречали в усадьбе. —Вот мы и дома, — с удовлетворенным и счастливым вздохом сказал Юра.