(Не)Предназначенные

Любовь — это зависимость, даже для самых непокорных…

      Сегодняшнее солнце становится для Хенсока одним из самых любимых: его лучи плавно огибают кроны деревьев, заставляя их тенью плясать на едва прогретой земле. Тепло и легкость ранней осени уже давно исчезли, уступая место такому одинокому холоду. Сегодня один из немногих осенних дней, когда солнце наперекор плотным тучам оглаживает продрогшую землю теплом.       Хенсок вновь окидывает взглядом уже поредевшую листву на макушках деревьев и вздыхает, опаляя легкие не подвластным горячему солнцу ветром. Сейчас обед и большая перемена, все дети разбрелись по углам, притаившись в темных закромах школы или просиживая свое время в столовой. Хенсок решил сегодня, наконец, спуститься к Джункю, который уже давно жаловался на альфу и требовал к себе, как к другу должного внимания. Сейчас омега довольно улыбается и аккуратно зашивает дырочку на розовых колготках, которые его ученица по неосторожности порвала. Он настолько сосредотачивается, что даже не замечает, как высовывает кончик языка, вызывая на губах Хенсока улыбку. — Чего это ты? — все же отрывается от своего дела Джункю.       Хенсок только машет головой и шепчет едва слышно о том, насколько омега милый и домашний во всей обстановке. — Решил мне пару комплиментов отпустить? Думаешь, я растаю и прощу тебя? — Джункю по-детски надувает щеки, Хенсок еще больше расплывается в улыбке, а позднее и вовсе не сдерживается от смеха, когда омега расставляет руки в боки.       Хенсок и не понимал, насколько сильно успел соскучиться по другу и его детским выходкам. Джункю с самого дня их знакомства был такой: слишком мягкий, нежный, едва ли не приторный. Одна только улыбка на персиковых губах чего стоила. Хенсок всегда после встреч с омегой словно ощущал на языке сладкий привкус зефира, с которым частенько его сравнивал. Он души не чает в Джункю, всегда с радостью спускаясь к нему на этаж и проводя там все свободное время. Его кабинет всегда встречает гостей легким запахом полевых цветов и ромашкового чая. Вокруг омеги царит атмосфера нежности и уюта, которых так сильно не хватает Хенсоку, в его темной и пустой жизни. — Кстати, — словно помнившись, Джункю подскакивает на своем месте. Он откладывает в сторону все принадлежности и тычет пальцем себе в шею. — Что это у тебя?       Хенсок не сразу понимает, о чем говорит парень, пока не притрагивается к указанному месту. Он вздрагивает, когда напарывается подушечками пальцев на жесткий пластырь. Внутри неприятным комом томиться беспомощность и непонятная боль, а Хенсок только и может, что неловко поджимать губы и прятать взгляд от друга.       Он смотрит на Джункю исподтишка и тайно завидует, мечтая также быть в неведении, что с его шеей и почему, стоило ему прийти в себя, лёжа на койке у их школьного врача, на его шее красовались ужасные кровоподтеки и синяки. Женщина бета была в ужасе, увидев подобное безобразие на шее Хенсока. Объяснений произошедшему не было, а разглядеть что-то за глубокими кровяными следами оказалось невозможным. Хенсок не особо любил врать, но в тот день отчаянно делал вид, что совершенно ничего не помнит. Оправдать свой глупый поступок было нечем, Хенсок не знал, почему упрямо держал язык за зубами, но явно не хотел рассказывать правду, наблюдая за Харуто, который тогда жался в углу мед. кабинета.       Объяснений не было и позднее, когда женщина ненадолго отошла, и они остались вдвоём. Хенсок испуганно кусал губу, вновь и вновь втягивая в себя воздух, сплошь пропитанный медикаментами, и едва ли, не задыхаясь от противного кома жёлчного запаха, осадившего легкие. Почему-то дышать было слишком тяжело.       Пальцы упрямо сжимали края подушки, взгляд метался по разным углам, словно ища спасения, но каждый раз бесполезной стрелой останавливался на силуэте напротив. Сердце истошно выло и в страхе билось под веной на запястье, стоило воспоминаниям кошмарными бликами вспыхнуть в его сознании: затуманенная картинка чужих клыков, противной ухмылки и испачканный в крови язык, — каждая мелочь того момента, прочно засевшая в голове, словно маленький и, казалось бы, безобидный нож, тупыми ударами вспарывала легкие. Хенсок слышал этот хлюпающий звук крови в ушах и едва сдерживался от накатывающей истерики. Губы дрожали, а руки не могли найти успокоение, все сильнее сжимая простыни и издавая легкий хруст. Хенсок сидел и не понимал, почему в горле теплился такой огромный ком слез, почему ему было так страшно и больно, почему сжавшийся в кресле Харуто казался таким уютным и необходимым рядом.       Хенсок так отчаянно желал разреветься и спрятаться под одеялом, что едва ли не выл от бессилия. Он чувствовал, что с ним что-то не так. Теперь что-то не так. В душе отчего-то слишком пусто и тихо, его альфа молчит и даже лязг когтей о землю больше не тревожит сознание. Чувство отчужденности и преданности рвёт грудь вместе с наступающими всхлипами. Хенсок не хочет плакать, но все равно не может сдержаться, ловя губами первую соленую каплю. — Учитель?.. — Харуто удивленно вскидывает голову, когда слышит тихий всхлип и теряется, замечая маленький комок, свернувшийся на белых простынях.       Хенсок сквозь силу и боль, поднимает свой взгляд на парня. Его силуэт слишком непонятный и расплывчатый от слез, но мужчина все равно заставляет себя посмотреть ему в глаза. Этого мимолетного прикосновения взглядов хватает, чтобы Хенсок вскрикнул, давя вновь накатывающую истерику вместе с противными всхлипами. Он чувствует, что Харуто напуган и потерян, но ничего не может сделать, потому что сам тонет в этих непонятных чувствах: ему страшно и так невыносимо больно. Чужой запах, словно ещё больше подогревая расплавленное сознание, душит изнутри.       Хенсок не знал, почему так отчаянно надрывал горло истошными всхлипами, боясь вынырнуть из одеяла и ступить на холодную реальность голыми ступнями. Он не мог объяснить, почему так спасительно хватался за спальную простынь, а едва взглянув на Харуто, готов был вспороть вены ногтями до самых костей. Все было слишком страшным и туманным, пустота внутри выла о своём спасении, а Хенсок понимал, что уже поздно и его спасать никто не придёт.       И успокоиться бы, прийти в себя и взять в руки, только пустота в глазах напротив завораживала и пугала намного больше пустоты в душе. Хенсок неотрывно наблюдал за звездопадом на дне зрачков Харуто, видел бесконечные созвездия и огромные кометы, — он с упоением наблюдал за той маленькой галактикой, которую Харуто дарил ему каждым своим взглядом, даже в их первую встречу. Хенсок не мог оторвать взгляд, уже не обращая внимания на слёзы, все ещё непрерывно стекающие по его щекам: теперь все это было неважно, кроме маленькой вселенной напротив. Только Хенсок не был готов тонуть в темных омутах, пропадая за миллионами звёзд, он все никак не мог наглядеться на эту чёрную дыру в самой их глубине. Что же было такого пугающего? Эта пустота, эта пропасть с незыблемым концом означала только одно — Харуто ничего не помнит. — К-как… как я здесь оказался? — комнатную тишину разрывает охрипшим голосом. Хенсок хочет просто сдохнуть от каждого вздоха, тяжестью отдающегося на легких, но упрямо смотрит в глаза Харуто.       Те слишком невинно и ясно глядят вперёд, слишком влюблённо оглядывает лицо Хенсока, — и это заставляет ещё одной противной желчью осесть на душе мужчины. Ведь, кажется, его догадки подтверждаются. — Я принёс вас сюда, — его голос слишком тих и напуган. Харуто кусает свою щеку и тупит глаза в пол. Сегодня взгляд Хенсока невыносимо тяжелый. — А почему ты это сделал? — хрипит альфа. — Со мной что-то случилось? Как много ты помнишь?       И, вроде бы, эти вопросы настолько глупы, что хочется рассмеяться. Только Харуто они кажутся слишком сложными, чтобы дать на них ответ. Он в своей манере хмурит брови, а Хенсок гулко стонет, опять прячась под одеяло.       Слёзы вновь жарким градом опаляют щеки, он сжимает рот руками и воет изнутри. Харуто ничего не помнит: ни клыков, ни крови, ни ужасной метки. Он не знает, насколько сильно сломал Хенсока и как только что, окончательно раздавил своим молчанием.       Сейчас, сидя здесь в классе, рядом с Джункю, ему уже не больно и не страшно. Внутри лишь пустота и совсем немного обиды за то, что оказался бесполезен даже для самого себя. Харуто ни помнит ничего, а вот Хенсок каждую секунду того страшного кошмара, который теперь раскалённым воском чужого запаха живет в нем. Прошло два дня, и страх от осознания произошедшего, уже совсем не беспокоил, разрастаясь на сердце прозрачной корочкой льда. Пугала только странная пустота, осевшая на самом дне души: она была для мужчины уж слишком незнакомой, — словно часть его самого исчезла, оставив после себя только мертвенную тишину.       Хенсок не готов встречаться с этой пустотой, но знает, что когда-нибудь она настигнет его и любовно примет в свои холодные объятья, потому что он давно знает, что эта пустота теперь часть его души, которая подобно чёрной дыре однажды засосёт все. И, честно говоря, Хенсок не против потеряться в закромах млечного пути, только бы не ощущать это чувство беспокойства, отчаянно бьющееся где-то там в самом низу, издавая только едва различимые мольбы о помощи. Хенсок просто затыкает уши и расслабляется. Он не хочет слышать эти стоны, пусть и знает, что тот, кто молит о спасении, он сам.

❦❦❦

      Последнее, что ожидает увидеть Хенсок под конец рабочего дня — это заспанное личико Харуто. Его вид слишком потрёпанный и сонный, он сам словно только вскочил с кровати, но успешно стоял на ногах и явно старался показаться полным сил.       Хенсок незаметно усмехается, а на деле отворачивается, собирая свою сумку. Сегодняшний день был совсем обычным и даже легче, чем все прошлые. Мужчина не знает, чем объяснить эту легкость, но отчаянно старается не находить причину в отсутствующем на уроках Харуто. Сейчас вид парня даёт ответ на все вопросы — он проспал. Хенсок никогда не скажет о том, с какой надеждой и желанием не видеть Харуто заходил в эту школу. Беспокойство за альфу и правда упрямо тянуло ниточки нервов, но Хенсок только кусал губы и старался забыться в рутинном дне.       Сегодняшний день был солнечным и тёплым: играющие за окном блики солнца слишком полюбились мужчиной. Он с интересом каждую перемену разглядывал гуляющие по партам солнечные лучи, тайком стараясь поймать хоть один из них. Пустой класс вновь и вновь пропитывался его звонким смехом, когда лучики все же подпрыгивали к нему и садились смешными фигурками на его щеки и плечи: Хенсок с детской радостью ловил их взглядом и совсем немного кончиками пальцев; один раз даже попробовал поддеть языком, но только угрюмо супился, ощущая лишь теплоту. Ему было так хорошо и спокойно, как не было давно. Его легкие все это время стиснутые в тиски словно наконец-то глотнули свежего воздуха, отдавшись свободе. Сегодняшний день напоминал Хенсоку о том, что он свободен. — Извините за опоздание.       Прорезающий тишину голос, новыми цепями оковывает легкие и дышать снова становится слишком трудно. Хенсок вздрагивает и случайно роняет книгу, но отчего-то даже не может нагнуться и поднять ее. А ощущение ног, скованных в цепях, становится слишком очевидным.       Он сглатывает и осторожно делает вздох. Ничего. Страх вновь ощутить ядовитый запах оплетает сознание, но мужчина держится и не даёт себе проявить и капли слабости. Рядом с Харуто теперь нужно быть начеку. Повреждённое горло саднит и жжется на месте укуса, левое ребро сгорает под выжженными судьбой буквами, — Хенсок чувствует себя слишком плохо и готов умереть прямо здесь. Ноги сродни ваты — слишком легкие, но именно сейчас и вовсе неподъемные, а голова, будто набитая камнями, но пустая и беспокойная. За окном солнце и все те же веселые тёплые лучи, а на его сердце сплошная туча, уже, кажется, окончательно приросшая к ее стенкам.       Харуто наступает аккуратно и медленно. Он словно каждым своим шагом даёт маленькой овечке, загнанной в угол, шанс на спасение. Хенсок вновь сглатывает и на негнущихся ногах поворачивается к парню, встречая его и не пытаясь сбежать: на его теле метка этого волка, бежать стало совсем бессмысленным.       Харуто оказывается слишком близко: без своей привычной школьной формы, в растянутой толстовке и спортивных штанах, со смешным ворохом на голове и как всегда искусанными губами. Хенсок сам не замечает, как засматривается на парня, попутно наслаждаясь запахом порошка и домашней еды. Сейчас Харуто больше похож на маленького плюшевого медведя, которого Хенсок хранит у себя с самого детства. Его вид слишком домашний, и это отдаёт едва заметной тягучей болью в сердце. Его хочется обнять и прижать к себе, а приходиться только вот так стоять и тянуться все выше, чтобы не ощущать на кончике носа уютные запахи, убаюкивающие беспокойное сознание Хенсока. — Зачем ты здесь?       Харуто не сдерживается и расплывается в улыбке. Он опускает голову и встречается с любимыми карамельными глазами, смотрящими из-под челки. — Я же обещал. — Не пропускать дополнительные? Они давно закончились. И в чем тогда смысл? — Хенсок старается не дрогнуть, когда чужой кончик носа невзначай соприкасается с его. Харуто смотрит в глаза, но ощущение, что в самую душу, копаясь в ее закромах своими большими и тёплыми ладонями. — В вас, — Хенсок сглатывает, пока Харуто опускается ниже, теперь уже очерчивая носом изгиб его шеи и утыкаясь в ямочку у ключиц. — Вы мой смысл.       Хенсок чувствует свое дрогнувшее в груди сердце. В глаза бросается один лучик солнца, видимо, забытый своими остальными братьями. Он одиноко бродит вместе с тишиной класса по опустевшим партам и стульям, лишь изредка позволяя себе спуститься на землю и отогреть ее в своей теплоте. Хенсок сейчас так сильно жаждет оказаться этим же самым лучом, чтобы позднее вместе с солнцем спрятаться на закате. Он никогда не желал сбежать настолько, как сейчас. Его руки дрожат, а ноги едва держат, благодаря руке Харуто, вовремя легшей на его спину. Хенсок и ее желает сбросить, ощущая исходящий от нее жар, только даже пошевелить пальцем не может. И какое из него может выйти солнце, когда он сам плавится от чужих прикосновений? — Могу ли я?.. — шептал Харуто, так непозволительно близко от губ Хенсока. Его взгляд нежно очерчивает любимый изгиб губ, которые он уже успел изучить наизусть. В его памяти всегда четкими масляными красками отображается их яркая дуга улыбки, мило опущенные уголки в негодовании и вот такой вот растерянный вздох, отпущенный вместе со смущенным взглядом из-под ресниц.       Хенсок все ещё слишком крошечный и милый. А Харуто все также слишком влюблённый. В его животе все скручивается в один тугой узел: слишком больно, но так чертовски приятно. Он в удовольствии закусывает губу, наслаждаясь этой мучительно сладкой болью, расползшейся по самым венам. На глазах пелена счастья и восторга, пока он вот так, опустив голову, сталкивается взглядами с Хенсоком. Иногда Харуто задумывается о том, что он сам не очень-то отличен от подсолнуха, ведомого солнцем. Его смысл жить и распускаться тоже наступает с появлением рядом Хенсока. Его личное солнце: совсем маленькое, которое умещается даже в ладошке, с мягкими чертами лица, кукольными губами и тёплым взглядом, едва отличным от лучей солнца. Его кожа словно покрыта золотым песком, и Харуто испускает протяжный вздох, когда касается ее кончиками пальцев. Слишком идеально и слишком для него.       Хенсок едва сдерживает себя от всхлипа. Он спасительно хватается за толстовку альфы, когда ощущает, что тяжесть тела становится слишком неподъемной. Его ноги пусть и налитые свинцом, слишком легкие, чтобы держаться и не подкашиваться, позоря своего хозяина. Страх все еще никуда не девается, а Хенсок хочет плакать, но не от этого — ему слишком страшно, но не менее притягательно. Его голова испуганно жмется в плечи, а руки наперекор сознанию тянутся ближе.       Он не знает, почему, но ощущает на душе тоску и боль, словно Харуто его хозяин, оставивший его на произвол судьбы, а он обычный дворовой щенок, слишком сильно привязавшийся и не готовый отпускать.       «Что происходит?»       Этот вопрос без продыху бьется в сознании. Собственное тело готово в эту секунду предать и повестись на чужие прикосновения и ласковые взгляды. Хенсок знает, что перед ним все еще Харуто: грубый, оставивший непонятную метку и подпортивший его нервы, — но разве все это имеет значение, когда его ладони обдают жаром кожу Хенсока, а губы слишком нежно прижимаются к его щеке. Хенсок так хочет его ненавидеть, оттолкнуть и просить больше никогда не приходить, но может только глотать слезы и, крепче сжимая кулачки на спине подростка, прижиматься к его груди, ощущать домашний запах и ужасаться, зная, как ликует его сердце, словно спустя долгое и мучительное время, оказавшись дома. Почему он так привязан? Почему на его шее затягивается невидимый ошейник? Почему поводок прячется в руках Харуто?       Харуто вздрагивает, когда ощущает на губах соленую каплю. Он переводит взгляд на Хенсока, но тот только позорно опускает голову, а после и вовсе прячет ее в складках чужой толстовки. Сердце бьет неожиданно и больно: Харуто сжимает губы и боится шевельнуться. Его Хенсоку больно, и он этому причина…

❦❦❦

      Сегодняшнее утро встречает Хенсока холодным ветром и скрытым в покрове тумана небом. Он сильнее кутается в любимый вязаный шарф, когда-то подаренный ему бабушкой. Она все детство альфы обеспечивала его самыми разнообразными вещами и пледами. В его гардеробе всегда находились вязанные жакеты и шарфики, смешные разноцветные шапки, а самые любимые бело-красные носки хранились до сих пор, являясь лучшими спасителями от морозных вечеров.       С каждым днём, погода все больше ухудшается, отзываясь на земле пушистым инеем, а на сердце мужчины тоской. Он не против дождя и смешных капель на стёклах, но намного больше влюблён в горячее солнце и ласковое голубое небо.       Шарф уютно греет шею и полученная не так давно метка, не дающая своей болью спокойно провести ночь, наконец, затихает. Сегодня у Хенсока три урока и один открытый, он долго готовился, как всегда кропотливо подходя к своей работе, но был вынужден слезно вымаливать выходной. Директор был явно недоволен, открытый урок перенести было нельзя, но и Хенсок не пропускал без причин, всегда на совесть выполняя свою работу. Ему пошли на уступку и поэтому сегодня, вместо толпы любимых детей, его встречали двери вагона в метро.       Сейчас только утро, все спешат на работу, и Хенсок удивляется, когда его вагон оказывается практически пустым. Он недоверчиво оглядывает пару старшеклассников в самом конце, женщину с ребёнком в веселом цветастом плаще и садится поодаль от них всех, пряча половину лица в складках шарфа. Неспешный ход поезда и обыденный шум его движения медленно убаюкивают сознание, но мужчина берет с себя обещание остаться в сознании, чтобы по привычке не пропустить свою остановку.       Сегодняшний день был особенный, и это выдавалось в искусанных в кровь губах и потных ладонях, которые Хенсок неуклюже прятал в карманы пальто, боясь оказаться застигнутым врасплох. Ещё неделю назад, сразу после глупо поставленной метки, Хенсок прошёл обследование в больнице, сдал все анализы, а сегодня готов был получить ответ. И ничего бы не заставило его отказаться от своей работы, чтобы нанести визит своему лечащему врачу в больнице, если бы не собственное чувство беспокойства, поселённого в душе.       На вид у Хенсока все было в порядке, кроме потемневших синяков, окаймляющих глубокий укус на шее. Это не было чем-то ужасным, пусть и школьная мед.сестра была в шоке от увиденного и даже не сразу поняла, что это метка. Хенсок не хотел заострять на этом внимание, предпочитая забыть произошедшее как страшный сон, если бы не одна мелочь — ощущение пустоты и одиночества, залёгшее на душе с того самого дня. Его с каждым днём все больше нагнетало чувство брошенности и предательства самого себя: словно он сам был тем, кто заставлял испытывать эти ощущения на себе, словно это он и стал тем предателем, разрушившим спокойствие его души.       Хенсок замечал, как все больше теряет смысл существовать среди всех остальных, будучи потерянным на дороге своей жизни; прирос потертой подошвой к земле и как бы не пытался, не мог сдвинуться с места. Чувство беспомощности все безжалостнее давило на сознание, это ужасная пустота и вырванное сердце становились слишком невыносимыми; он ощущал себя загнанным своими руками в клетку и едва ли не готов был рвать на себе волосы, потому как не был способен выбраться.       Он смотрит вперёд, сталкивается со своим отражением в стекле и сглатывает, когда встречается взглядами. Может ему кажется, и он медленно сходит с ума, но альфа отчётливо видит на дне своих глаз густое, подобно болоту озеро, зовущее его своим пустым плеском воды. Хенсок стоит слишком близко к краю, он ощущает холод воды на кончиках своих пальцев.       Голос, оповещающий о следующей остановке, выбивает из собственных мыслей. Хенсок благодарно вздыхает и медленно встает, боясь представить, как далеко залег бы в своем сознании, не отвлекись он на голос.       Дорогу до больницы ему сопровождают красивые ковры опавшей листвы, в окружении опустевших ветвей деревьев. Хенсок любил этот парк, с его маленькими изможденными дорожками, выцветшими лавочками и небольшим прудиком в его самом центре. Хенсок не раз гулял здесь летом, прячась в тени деревьев, дремля под одним из любимых кленов или читая очередную историческую литературу, подаренную ему Джихуном.       Летом здесь всегда много детей и парочек с животными. Все они часто веселят внутреннее одиночество мужчины и заполняют своим звонким смехом. Сейчас же здесь только шорох мертвых листьев под ногами и едва заметная песнь холодного ветра, играющего с его волосами. Хенсок засматривается на пару ребятишек совсем рядом у озера и не сдержав улыбки, двигается дальше. И он совсем не замечает тугую боль в сердце, оставившей его вместе с картинкой радостных детей у воды.       Здание больницы виднеется уже совсем скоро. Хенсок тщательно вспоминает каждый коридор и поворот, мысленно находит нужную дверь и уже топчется у ее порога. Ему всегда было слишком сложно ориентироваться, он часто забредал в какие-то незнакомые улочки, но совсем не расстраивался, только больше радуясь неожиданно найденной кафешке или магазину одежды, о котором раньше даже не слышал. Больница же была слишком огромной и не найти ее казалось просто невозможным, на ее верху гордо висело название, а ворота внушали своим величием.       Хенсок серой мышью пробегается по коридорам, стараясь не попадаться на глаза посторонним врачам, ища кабинет только своего. Он не знал, почему прятался и старался казаться незаметней — ему как альфе это вообще не присуще — но внутренняя взволнованность почему-то твердила, вести себя именно так.       Нужный кабинет находится совсем скоро. Хенсок стучит, дожидается разрешения и неуверенно заходит внутрь. С его последнего визита здесь ничего не изменилось. Он бросает взгляд на его любимый кожаный диван, привлекший внимание еще в самый первый раз, и тут же опускается на него, вздыхая и, наконец, ощущая себя в безопасности. И совершенно не важно, что за ним никто не гнался и не преследовал.       Мужчина сидящий в кресле, поднимает взгляд с бумаг, как и всегда одаривая Хенсока улыбкой. Ким Джухва, был давний знакомый альфы, раньше водивший к нему свою дочку. Тогда у малышки Ким были проблемы с историей из-за частых пропусков, а учителя отказывались идти на уступки, пусть и знали насколько болезненной была девочка. Тогда Хенсок с удовольствием подтянул ее, помогая сдать экзамен и получить хорошую отметку. Джухва же стал хорошим приятелем и знакомым врачом, к которому Хенсок ходил последние несколько лет.       Сейчас мужчина выглядел слишком озабоченным, а Хенсок на секунду подумал, что с его дочкой что-то случилось, потому что так Джуха смотрел только на нее. — Хенсок-щи, здравствуй. Как себя чувствуешь? — мягко спросил он и пододвинул к альфе чашку с чаем. Он ждал и словно был уверен, что учитель появится с минуты на минуту.       Хенсок немного поежился, а в голову уже успели закрасться самые неприятные мысли. — Все в порядке… — осторожно шепнул он. — Так ведь?.. — он недоверчиво покосился в сторону мужчины и даже не заметил, как волнительно теребил шарфик на шее, готовясь в любой момент сорвать его. Воздуха отчего-то стало не хватать.       Джуха не спешил с ответом, наблюдая за Хенсоком и его рванными движениями. Он был взволнован и не зря. Мужчина не хотел медлить, но, кажется, сам не был готов сказать всю правду. Он слишком неспешно искал карту Хенсока среди остальных, а весь его вид так и твердил о том, как сильно он хочет этого избежать. Только карта лежала совсем близко и уже через какие-то ничтожные секунду теплилась в руках доктора. — Перед тем, как я перейду к метке, пожалуйста, взгляни на это, — протянул мужчина и достав из карты какой-то лист, положил перед Хенсоком. — Тебе стоит взглянуть на это.       Хенсок уже знал, что не обрадуется увиденному. Он не хотел смотреть, а только сбежать и не слышать правду, еще неизвестную, но уже пугающую до самых костей. Дрожащие пальцы схватили предложенный лист и чуть смяли его, пока напуганные глаза бегали по строчкам. Сначала все было слишком непонятным и заумным, а потом слишком невозможным. — Это… — Хенсок сглотнул и сморщился, почувствовав в горле колючий ком слез. — Что это значит?..

❦❦❦

— Учитель, вы… — Поцелуй меня. Немедленно.